Глава 24

На время развода Вадим «включил адвоката». Так было легче — с головой погрузившись в профессию. Обсуждая с Валентиной соглашение по уплате алиментов, привычно действовал в интересах клиента, то есть себя на этот момент. Просчитал в уме и постарался донести коллеге свою точку зрения, настаивая на выплатах в твердой денежной сумме. Она периодически могла бы переводиться им самим. Если же в долях к заработку, то эту функцию пришлось бы возложить на бухгалтерию. Такого не хотелось по многим причинам. В самокопание Вадим не углублялся, понимая, что обязательно найдет в себе кучу ненужного. Просто нужно было как-то пережить это время. Мама была права — развод казался рубежом, ощущался границей почти физически — Рубиконом, перейдя который, он надеялся оказаться в совершенно другой ситуации, и однозначно уже не такой неприятной и даже тяжелой.

Валентина сражалась за алименты для Яны, как тигрица. Считала, что в доле по заработку получится больше и была права — их заработок постепенно рос все эти годы и, учитывая прогрессию… Она не учла одного — сейчас, в период продажи фирмы и какое-то время после, как и всегда в таких случаях, доходы закономерно упадут. Вадиму, как финансисту, это было знакомо и понятно. Особо сильно такое межвременье в период смены собственника било по банкам, но и по любому другому бизнесу тоже — обязательно. Доходы падают, потому что постоянные клиенты выжидают, а новые осознанно или нет, но ищут стабильности. И понадобится время, а может быть и много времени, чтобы выйти на прежний уровень, а потом и превзойти его.

— Я удивляюсь вашему цинизму, адвокат Демьянцев, — щурилась Валентина под очками, — ты и со своим ребенком планируешь общаться исками и апелляциями?

И Вадим сдался. Наверное, потому что за всем этим маячило и еще кое-что… неосознанная и не отмеченная сознанием, душу его жгла обида на Ксюшу. Зла на нее, ненависти или чувства мести уже не было — ушло, выжав изнутри досуха и осталась только решимость сделать так, как он считал правильным — расстаться. А все остальное в процессе этого расставания ощущалось, как усталость, просто какая-то… вселенская — моральная и даже физическая. Он не просто прощался с женщиной — уходил целый отрезок жизни, способ ее, образ… когда-то давно нарисованный для себя им самим, претворенный в жизнь, выстроенный… Который он считал когда-то самым лучшим для себя, идеальным. Теперь всего этого не будет и только потому, что Ксюша совершила это…

Он запутался тогда… каждый человек может запутаться, поддаться искушению, ошибиться — нет идеальных людей, все со своими взглядами на жизнь, слабостями и сложностями. И каждому из них нужно разное время, чтобы разобраться в себе, понять, что ты ошибаешься, увидеть это… Он понял — вовремя, как сам считал, а она не смогла немного подождать, буквально — дни и совершила даже не ошибку, как он, а преступление. Преступление против самого института семьи, против законов нравственности, против женской чести, против верности ему, своему мужу! Его вина и ее были несопоставимы, на его взгляд, а потому… все-таки неосознанно он хотел для нее наказания. Мысль эту в себе не культивировал и не развивал, но сидело где-то внутри, таилось… И мамины слова — «помается она одна, вкусит реалий…» — они помнились. Чего он ожидал дальше, когда это случится? Не думал об этом…

Ксюша и Яна уехали и опять всколыхнулось и поднялось внутри все нехорошее, вся эта муть… Он ходил по пустой квартире, отмечая взглядом завалившийся за кресло детский носочек, любимую чашку жены, цветок какой-то на подоконнике, выпестованный ею… Это что — ему теперь поливать его?! И Янкин горшок в туалете… Дрянь! Какая же все-таки дрянь… Зачем она оставила все это? Что за изысканное… издевательство? Такая… изуверская пытка для него? Бесился, психовал… О том, что таскать громоздкий горшок по самолетам и поездам Ксюше было бы просто неудобно, он как-то не думал. И как дочка будет обходиться без него в пути — тоже. В конце концов, Ксения могла выбросить все это, чисто убрать за собой, чтобы не оставить в доме вообще никаких напоминаний. Какая же дрянь… маялся он от непонятной горечи и бессильной ненависти. И от того, что из-за своего чистоплюйства упустил возможность воздать! От полного бессилия что-то изменить… Вернуть? Да б…!

— Слав… ты где сейчас? — мрачно интересовался он у друга.

— Дома, картошку жарю, — почти так же отвечал тот.

— А все твои б…и?

— Они что ли картошку пожарят?

— Женщины все-таки… — не понял Вадим.

— Шлюх к себе в дом не вожу, — отрезал Слав, — ты чего хотел? Сгорит все сейчас к…

— Сделай меньше огонь. Может… поехали куда-нибудь — по твоим местам? Ты же у нас знатный… — подбирал подходящее слово Вадим.

— А вот тут слухи сильно преувеличены, — громко скреб тот металлом о металл, — имидж, знаешь… и треп тоже. Обжимался с телками — да, щупал… трахал? Ну… срывался иногда на жесткий крутяк, когда клиенты достанут и вообще — вся жизнь гребанная! Хороший способ, кстати… О! А не о том ли и ты сейчас, дружище? Или все же о выпивке?

— О том, о том… — прошипел Вадим, — сейчас подъеду, не задерживайся.

— Это я быстро! — радостно грякнул чем-то Слав, — это я — мигом…

Вскоре, сидя на удобном диване и широко раскинув колени, Вадим напряженно наблюдал за девушкой, умело и быстро расстегивающей пуговицы его брюк. Тоненькая, темненькая, с чуть волнистыми волосами до середины спины… она будто бы понравилась ему, подошла. Но только до этих пор…

Попытку поцелуя от пресек сразу, коротко выдохнув от непонятного чувства. Омерзения профессионалка будто бы не вызывала, тогда что это было? Новый опыт — однозначно. Даже шесть лет назад, до встречи с Ксенией, он не пользовался услугами проституток. Периодически у него были женщины, но знакомился он с ними или через своих друзей — в общей компании, или в клубах, выбирая более-менее приличных. Сейчас на это все — знакомство, ухаживания… даже видимость их, у него не было ни времени, ни желания, ни сил, а зря…

А зря… понимал он, чувствуя что-то сродни панике — дружок в штанах никак не реагировал на манипуляции девицы. Но это же только пока? Пока она не подключила рот и язык?

— Наш мальчик ленится? — промурлыкала проститутка, взвешивая вялый орган в руках: — Потенциал хороший… сейчас все у нас получится, — наклонилась она и широко открыла рот. И все! Вадима замутило, желудок дернулся к горлу! Он отшатнулся, причинив себе боль — девица не ожидала резкого движения.

— Уйди, — промычал Вадим, борясь с рвотными позывами. Заранее приготовленная купюра смялась в судорожно сжатой руке и нечаянно упала на пол. Девушка подхватила ее, глядя с вопросом… ну, хотя бы без издевательской ухмылки. Профессионалка…

— Отравился чем-то, — буркнул Вадим, — иди.

— Как скажешь, красавчик, — легко поднялась девушка с коленей, — лечись тогда. Повторим… попробуем потом еще?

Вадим молча отвернулся и, застегиваясь, прошел в ванную комнату — умыться холодной водой. Когда вернулся, ее уже не было. Все вокруг вызывало омерзение — номер недорогой гостиницы, осенняя погода, жизнь… и сам он тоже.

Секса после этой попытки не хотелось еще долго. Через месяц где-то, опять почувствовав утром почти привычное уже неприятное ощущение в паху, он решил пойти по проверенному пути — хрен с ним! В клубе выбрал объект — тростиночка такая… высокая, стройненькая, волосы темной волной до середины спины… Щедро угостил ее и подруг заодно, пригласил потом на медленный танец. Скулы сводило ото всего этого — улыбки, знакомство, тупой разговор, тон этот… кокетство ее дурацкое, собственные пошлые шуточки — ритуал своего рода, танцы с бубном вокруг самки. Но раз уж так принято…

Половой акт в туалетной кабинке выпотрошил и опустошил его — физически и эмоционально. Будто бы и получил разрядку и облегчение… но не удовлетворение точно. И обошлось дешевле, чем со шлюхой, но! И снова целибат на недели — мерзко, тошно, лениво… Тест на инфекции в КВД — на всякий случай, невзирая на защиту. Что-то говорило ему, что та проститутка могла быть в разы чище. Но обошлось… В клуб потом сходил еще пару раз, а дальше, как отрезало.

— Сынок, — озабочено смотрела на него мать, навестив сама, потому что так и не дождалась его в родительском доме. Будто бы и не делая, и не говоря ничего противного его натуре, за тот месяц она своей заботой умудрилась достать его до печенок.

— Сынок, ты очень плохо выглядишь. Высыпаешься, кушаешь регулярно? — беспокоилась она, готовя для него еду из того, что нашла в холодильнике — яйца, молоко, сыр…

— Заказывай еду на дом, это легко сделать по телефону или интернету. Хочешь я устрою? Но самому будет удобнее — каждый раз ты сможешь выбирать то, чего захочется.

— Устрой, — согласился Вадим, — устрой мне… жену, что ли? У тебя же куча знакомых, ты должна знать… Только не потасканную.

— Ага, — вылила мать на сковороду омлетную смесь, — и она должна быть умненькой, симпатичной и стройненькой, безо всяких претензий и лишних запросов. Должна с обожанием смотреть тебе в рот и молча терпеть мои… требования, быть способной к деторождению, то есть — здоровой, что не так и легко сейчас. Дальше… девственница, конечно! Вот это как раз легко, есть же пластическая хирургия…

— Прекрати! — взвился Вадим, не выдержав откровенного издевательства в ее словах и самом тоне.

— Это ты прекрати, — ловко перевернула мать омлет и посыпав его сырной крошкой, прикрыла крышкой. Повернулась к нему…

— Собирайся и езжай за Ксюшей и Яной, хватит уже валять дурака.

Вадим тихо выматерился сквозь зубы, поднимаясь на выход из кухни.

— Ты стремительно деградируешь, — спокойно отметила мать, — ну, если время еще не пришло, настаивать на своем предложении подожду. Поспешила, очевидно… А Яна стала лучше говорить, словарный запас богаче и произношение тоже… улучшилось. С трех лет, говорят, уже можно учить иностранным языкам. Как ты считаешь?

Вадим просто промолчал, сев обратно на диванчик. Не потому, что принял тему разговора, а по той простой причине, что омлет замечательно пах — пышный, ноздреватый, с сырной корочкой и кусочком сливочного масла, неторопливо тающим в центре.

— Ты общаешься со своим ребенком? — строго переспросила мать.

— Да, мама, — коротко ответил он, беря в руки вилку и нож.

Он общался… через силу, через «не могу и не хочу», как говорится. Потому что вначале звучал звонок, заставляя его подобраться, как зверя перед прыжком, или же… как перед последними прениями на заседании суда. Потому что дальше он должен был услышать голос жены — бывшей. А бывшей он ее не ощущал, чувствовал своей, но провинившейся — виноватой. Показывал ей это своей холодностью в коротком разговоре, даже не успевая толком перестроиться для Яны. О чем говорить с дочерью, Вадим не знал… слушал немного то, что лепетала она, поддакивал… А сам вспоминал тот злосчастный отдых на море, свои слезы над полным горшком, поражался себе, удивлялся такой игре ассоциаций, отвлекался и наскоро прощался, часто просто обрывая разговор. Слышать голос Ксюши, прощаясь, было почти невыносимо.

Первые месяцы он терпел эти еженедельные разговоры, вынужденно терпел, чтобы не обидеть дочку и что уж… — чтобы все выглядело цивильно, как и положено при общении отца и дочери на расстоянии. Но новые вспышки чуть подзабытых за прошедшую неделю чувств и ощущений — ненависти, обиды, тоски… так изматывали его, что потом он по полночи не мог уснуть. Пару раз он даже сбросил Ксюшин звонок, ощутив временное облегчение, но больше такого не практиковал — потом мучила совесть, грызла буквально. И что делать со всем этим, он не представлял себе. Как-то даже пробовал пить, но быстро отказался от этого. На работе и так…

— Хули ты злой всегда, как собака? — психовал Слав, — что ни спроси — кидаешься, как овчарка? Возьми опять шлюху и оторвись на ней!

Подробностей той встречи с проституткой Вадим ему не озвучивал и помощи в сводничестве больше не просил.

— Чего ты хочешь? — ровно поинтересовался он.

— А я хочу поинтересоваться — доколе?! Доколе, б…ь, мы будем терпеть Валькин произвол? — ярился Слав, — нет, я отлично знал, что сотрудничество и партнерство на троих состоится в формате Слав-Вадим-Валька, а никак не Витек. Понятно, что он под железной пятой и сразу же глубоко в жопе, но почему эта поза должна распространяться и на нас с тобой? С какого… эта дрянь распоряжается тут, будто она властвует единолично? Краюхина уволилась!

— Так она уволилась по собственному желанию, я подписывал… читал, помню.

— И ты бы по собственному под таким прессингом, — почти успокоившись, присел в кресло Слав: — Она вынуждена была — Боброва драла ее так, что не только у сотрудников — у клиентов волосы дыбом вставали. И как при этом выглядела контора в их глазах? Выбирала моменты, когда нас с тобой не было… это как, по-твоему? Да это тайный подкоп! Вражеская вылазка.

— А причина? Должна же быть причина такого отношения? — встрепенулся было Вадим, но сразу и успокоился — претензий от клиентов будто бы не поступало, так что о профессиональных косяках Краюхиной речь, видимо, не шла.

— Тайка — женщина отзывчивая, одинокая… — в двух словах объяснил Слав.

Вадим молча смотрел на него. Ощущение было — он старше лет на пятьдесят, как минимум.

— Что ты пялишься? Ты-то чего? — нервничал Слав.

— А что ты кидаешься последнее время, как собака? — отдарился Вадим, — извини, но просто — по-дружески… тебя устраивает такая вот жизнь?

— Ты имеешь в виду — без Марины? — сразу усек друг. Встал, подошел к окну и ответил оттуда, не оборачиваясь и не глядя в глаза: — Нет, меня такая жизнь точно не устраивает. Хотел бы все назад… как тогда. Даже без шлюх обошелся бы. Пить бы начал, что ли, когда прижмет? У меня низкая стрессоустойчивость. Но поздно пить боржоми, друг. Доктор прямо сказал, что такие травмы, как у нее просто так не проходят — аукнется, обязательно аукнется не сейчас, так потом. Падать начнет… даже крыша может поехать. Это она еще не знает…

— А ты знал… и ты вот так ее отпустил, оставил? — не поверил своим ушам Вадим, — Маришку? Да ты, оказывается, мразь, Славка?

— Э-э-э… не нужно вот этого, — оглянулся тот, — не все так просто и мысли были. Я не мразь, Вадя, хотя и близко… но не совсем мразь. Она сама запустила развод, хотя поговори по-людски, предъяви хоть как-то, и я отказался бы от шлюх. Но она просто так… просто от балды, мать ее! Просто из ничего — из дури… безжалостно натравила на меня бультерьера. Я как-то Виктора спрашивал — как оно, брат, под таким прессом — кайфово? В сорок лет — согнутым в грамотную дугу под Вальку со всеми ее изгибами? Он же тек, падла… глаза плыли, потел, сука! Но ни-ни! Не потому, что не хотел, тут каюсь — я специально изучал это явление, так сказать, в научном интересе был. Он хотел, аж трясло — зачетная телка была! Но тупо сцал, Вадь. Вот тупо! Потому что бо-ял-ся — все просто, — заржал Слав, — он боится Вальку до дрожи, до обморока. И тут вопрос — как можно сотворить из нормального — вспомни, мужика половую тряпку? Я понимаю ее желание защитить и обставить свои собственные интересы, но так нещадно стирать личность…?! Это что-то…

— Без Валентины мы сядем на мель, Слав, — подвел итог его речи Вадим, — мы с тобой генералы здесь, она — генералиссимус. Кадры на ней, бухгалтерия тоже, связи с общественностью, реклама, да и Виктор — неплохой юрист, кстати. Она, по сути — главное начальство, хотя числюсь им я. Так что оставь ее в покое и еще… молись, чтобы у Маринки все было в порядке. Ты идиот, Славка. Она чистая… чиста перед тобой, красивая… одна родинка чего стоит.

— Заткнись! — взвился Слав, — родинку какого х…ра приплел? Высмотрел? Заметил так, что не забыть уже, что ли?

— Ага… Вот и меня так же ело…

— Какого… тебя-то, придурок? — офигевал с него Слав, — Ксюха не чиста, что ли? О чем вообще эти твои речи? Ты же вообще… совершенно бездарно все просрал — сам, лично! И из-за чего? Хоть бы Спивакова была жива — я еще понял бы.

— Так, давай так… Договорились и решили — Боброву на руках носим. Хотя бы пока сами не придем в норму, — подвел итог бессмысленному разговору Вадим.

Разговор этот навел на мысль о Елене и в какой-то из выходных Вадим опять поехал на кладбище, но уже без коньяка, только с цветами. Она любила дорогие цветы — элитные розы, зимние лилии, редкие орхидеи. Он решил, что сейчас, по снежку хорошо смотрелись бы алые розы. Или темные, как венозная кровь…

Так и получилось… Место он нашел сам и быстро. Но не сразу узнал его — захоронения были облагорожены мраморными бордюрами, а в ногах покойников стояли уже не временные, а постоянные кресты — основательные и дорогие, из мореного дуба. На темноватой структуре дерева ярко выделялась все та же фотография Лены. Он помнил ее такой — милой и улыбчивой. Положил розы на снег, сидел там и опять плакал…

Уже и сам не понимал — по кому или по чему? По Лене или по Ксюше? Или вообще — по той своей жизни, которую уже не вернуть и лучше которой у него никогда уже не будет — знал как-то…

После кладбища записался к психологу — мужику возрастом чуть старше его. Тот внимательно выслушал Вадима — он подробно описал ему свои отношения с Еленой. Мужчина дал ему выговориться, задавая короткие наводящие вопросы, потом они обсуждали темы будто бы отвлеченные. Он словно прощупывал клиента, потом опять задавал вопросы по существу. Из этой беседы Вадим четко вынес одно — его отношения с Еленой тем его волевым решением не прекратились бы.

— Токсичные, никуда не ведущие… но в чем-то бесконечно комфортные для вас, так же? Вас бы тянуло опять и опять — увидеть, коснуться. Приятное общение, не обремененное бытом, восхитительная близость… и до нее дошло бы, не сомневайтесь, от вас уже мало что зависело. Вы уходили бы от нее и возвращались раз за разом, выискивая лазейки и обманывая жену и свою совесть. Это настоящая зависимость. И вот так скоропостижно… уйдя, Елена нечаянно освободила вас от нее. Что касается метаний по поводу правомочности или неправомочности мужского выбора между двумя женщинами… У вас ведь было время подумать тогда — хоть и сто раз. Когда вы назначали первую встречу, шли на нее или ехали по улице, поднимались в лифте… В любой момент можно было прекратить и уйти, но вы этого не сделали. Между семьей и своей… прихотью, вы уже тогда выбрали свое, выбрали себя, а не семью. Вам решать, как это назвать — выбором или изменой. Извините… это непрофессионально — обличать, в некотором роде… — отстраненно помолчал мужчина, — просто свежо еще… я был на вашем месте.

— И чем все закончилось?

— Разочаровался. И опоздал. Если есть такая возможность, постарайтесь успеть.

Вадим не принял его слова на веру, и никто не принял бы. Потому что каждому нужно осознать самому, пережить, переболеть, понять, ощутить на своей шкуре неминуемость или необходимость того или иного действия. Но толчок был дан — он думал, долго думал. Стал звонить Ксюше сам, жадно вслушиваясь в ее голос и не решаясь заговорить о чем-то, кроме Яны. Задавал вопросы… записывая их перед этим, потому что во время разговора думалось о чем угодно, но не о рисовании в садике и интересе Яны к фигурному катанию. Это вообще был бред — принимать во внимание детский интерес к чему бы то ни было в таком, почти неосознанном еще возрасте.

Женщин этой зимой у него не было — доступными брезговал, а достойные как-то не встречались или просто он не искал их. А если искал, то не там. Так что… сбрасывал напряжение кулаком, гоняя порноролики.

Прошла зима, весна, наступило лето… Чуть забылось, немного улеглось, немного иначе воспринимались теперь слова психолога и ненормальность такого своего существования становилась для него все очевиднее. Если бы сейчас его подтолкнула мать, возможно он и решился бы на что-то, но Наталья Владимировна молчала, помня его резкий отпор. В конце концов, ее сын уже взрослый мальчик и каждый сам делает свою жизнь. Что хотела — она сказала. Не захотел услышать — его дело.

В конце июня в Подмосковье стояла ужасная жара. С климатом вообще последнее время творилось что-то неладное. Вернувшись вечером с работы, Вадим закупорил помещение, врубил кандей и пошел принять холодный душ. В одних домашних шортах раскинулся на неубранной кровати и блаженно затих. Но дверной звонок вырвал его из состояния прохладной полудремы.

Он прошел в прихожую и, не глядя, распахнул дверь. Неожиданно… Перед ним стоял молодой человек, скорее всего — араб и очень… да — необыкновенно приятной внешности. Вадим умел видеть и ценить красоту в любых ее проявлениях — музыка, картины, скульптура, природные виды и само собой — внешность человека. Не зря так зацепила его в свое время красота Елены.

— Здравствуйте, — ровно поздоровался молодой человек, — вы Вадим Сергеевич Демьянцев?

— Да, это я, — согласился Вадим, сильно подозревая, что общается сейчас с потенциальным клиентом. Скорее всего, вопрос очень щекотливый, раз обращение на дому и по личной рекомендации. Любопытно было — чьей именно. Но все оказалось не так. По его приглашению араб прошел в квартиру, слегка кивнул и огорошил его:

— Мое имя Адиль ибн-Джаухар аль-Синайя. Ксения считает меня своим братом. Нам с вами нужно поговорить. Как мужчине с мужчиной.