Глава 23

Мама приехала незадолго до родов, когда я буквально с ума сходила, так вымучил меня этот вредный… плод. Я специально напросилась на внеплановый прием, где врач назвала Левушку плодом и сказала, что он в полном порядке. А я точно была не в порядке — уже больше недели практически не спала, так… разве что урывками. Казалось, сейчас он отрывался на мне за всю мою спокойную беременность, потому что ни токсикоза, ни отеков, ни даже пигментации на лице, как с Яной, у меня почти и не было. Изо всех беременных неприятностей — только тот обморок, но и в нем я винила исключительно страшную пустынную жару. А бесконечные слезы списывала на нервы, расшатанные всем, что было связано с разводом.

Но сейчас мой Лев только что не рычал — ворочался, переваливался… живот перекашивало то в одну, то в другую сторону. Иначе чем «плодом» и называть его сейчас не хотелось — я смертельно устала, от недосыпа пошатывало и водило, так что сон я старалась добирать хотя бы понемногу днем, сидя в кресле.

Мама в панике вызвала врача и меня за неделю до срока упекли в больницу, в самую лучшую палату, разумеется. Наблюдали, опасаясь обвития пуповиной и чем-то поили, чтобы Лев не так сильно свирепел. Что-то даже кололи и ждали срока, а потом и еще три дня, но искусственно роды не вызывали. Мальчики будто бы такие — могут немного лениться и рождаются только тогда, когда другого выхода у них просто не остается.

Четыре двести. Пятьдесят шесть. Восьмерка по шкале АПГАР… а почему не десять, если нехороших отклонений нет?

— За границей девятки и десятки ставят смело, а наши, наверное, боятся сглазить ребенка, — шутила медсестра.

Первый раз мне принесли Левушку туго спеленатого полностью — с головкой. Я осторожненько раскрутила его и выпустила на свободу крохотные суетливые ручки. Малыш спал, под веками так же суетились глазки — парадоксальная фаза сна у младенцев, сопровождающаяся движением глаз — я читала про это. Потом это пройдет, и он станет спать и крепче, и спокойнее. Залюбовалась сыном — немного страшненьким, пока еще отечным и сморщенным. А вот Яна сразу была хорошенькой…

— Еще раз так сделаешь…! — сердилась медсестра, — толстая пеленка шейку ему держит. Дома делай все, что в голову взбредет, а тут я их по-двое таскаю, хочется чтобы в сохранности… Сиську лучше готовь!

— Молоко еще не подошло, — оправдывалась я.

— Прикладывай… мужичок все вытянет, они поесть любят.

Из роддома меня встречали мама, Марина и Саня. Ему и вручили ребенка:

— Держи, батя, понятно теперь в кого такой богатырь удался! — поменяла медсестра сверток в своих руках на букет и пакет с благодарными презентами.

— Я потом буду крестным батей, — не согласился Саня, зыркнув на меня и осторожно принимая на руки Льва.

— А тогда настоящего куда дели? — сурово спрашивала медсестра.

— Деньги зарабатывает, как и положено мужику, — уверенно объяснила ей мама.

Она купила внуку коляску, кроватку-манеж и еще кучу всего. Я потом все очень подробно и основательно рассмотрела и одобрила — сама не выбрала бы лучше. А еще она передала мне подарок от Джаухара по случаю рождения ребенка — изумительной красоты серьги с рубинами.

— Мам, а вот это точно лишние траты. Ну куда я их такие надену? — рассматривала я украшения — вычурные, богатые, массивные. И рубины в них, скорее всего, были натуральными.

— Приедешь к нам в гости и наденешь, ему будет приятно. Там принято одаривать за ребенка и в основном — золотом. А матерям после родов дарят рубины. Здесь, на Урале тоже полно легенд о камнях. У каждого будто бы свое свойство, у рубина — кровоостанавливающее. Вот и давай… залечивай свои разрывы, примерь, — шутила она, — или это все потом… покажи мне скорее внука, проснулся уже — сопит.

— Так вот ты какой…Хафс, Хафсик, Хафсюшечка, — рассматривала мама крохотного страшненького человечка с тонкими ножками и сильно выдающимися половыми признаками, которого мы положили пока на большой кровати. Я вытаращила на нее глаза… не до такой степени он и страшный!

— По-арабски это значит — львенок, — авторитетно объяснила мама, — Джаухар сказал, что имя твоего сына на их языке — Аббас. Но это взрослое имя и взрослый, сильный Лев, а пока что он Хафс — львенок. Такой мальчик здоровенький, кость крепкая, крупная… Отец как вообще — внешне? — скосила она на меня глаза.

— Да… высокий, крепкий, темные волосы и нос… Нос крупный, а так — да… наверное, приятный, — так же осторожно покосилась на нее я. И улыбнулась, потому что вспомнила свои мысли тогда — рожать от носатого я точно не собиралась. Неприятных ассоциаций при мысли о нем, как о мужчине, никогда не возникало. Конечно, вспоминалась иногда та его чуть небрежная и такая… естественная нежность, умелые и ласковые мужские руки и губы… Я не знала — почему, но Вадим так не вспоминался. Вначале это было просто больно, а потом… тоскливо. Да я вообще гнала из головы всякие мысли о сексе — по разным причинам. И одной из них было то, что может, мне никогда больше и не придется испытать ничего такого, так зачем травить душу? Вот и сейчас стало неудобно и неловко, захотелось, чтобы этого разговора с мамой вообще не было.

— Пускай это будет только мой сын, мама. Давай не будем вспоминать его отца? Человек он, наверное, неплохой и ничем меня не обидел, а может даже и помог — еще неизвестно, куда бы я вляпалась в своем угаре. А может Левушка вообще будет больше похож на меня или нашего папу. Я запишу его отчество.

Крохотная кнопочка носика моего мальчика точно не напоминала выдающуюся часть лица носатого. А может это только пока, а потом я очень сильно пожалею, что даже не попыталась узнать имя мужчины — когда мальчику захочется своего папу. Хотя… он ведь тоже не искал меня?

Мама уехала через месяц, когда у нас установился и полностью наладился режим — сна, кормления, моего отдыха и работы. Она тепло прощалась с Мариной и сильно хвалила Саню, которого знала с рождения. Чуть не расплакалась, прощаясь с Янкой и обещала приехать к нам опять и очень скоро — месяца через три. Саня отвез ее на вокзал к поезду. Больше никаких гостей я не ожидала — некого было, но случилось…

Левушке тогда уже исполнилось два месяца. Он поправился, посветлел, части тела стали более соразмерными — незаметно становился очень даже симпатичный мальчиком. Какое-то время мы жили уже только втроем — я и дети, а Марина работала хозяйкой туристического лагеря, аниматором, кухаркой и Бог знает кем еще.

— Ты что — серьезно думаешь, что я тут ломлю за всех? Брось! Важно уметь все грамотно организовать. Мы тут все вместе пашем, и клиенты тоже, кстати. А у Сани вообще — золотые руки, — докладывала веселая и довольная Маринка, — вот остальные мужики и тянутся доказать, что они не хуже. Ксюша, все хорошо… я стеснялась, конечно, но Саня всегда рядом, а больше ничего и не нужно… Ну, все! Давай, целуй за меня Льва… в обкаканную попку.

— Обижаешь, злая тетя? Попа наша чистая и уже даже толстая…

Я отложила тогда телефон и живо так представила — девушка с изувеченным лицом выходит, чтобы представиться незнакомым людям. Другие женщины, конечно, чувствуют себя при этом комфортно — в любом случае на ее фоне они выглядят лучше. Мужчины? Посматривают, оценивают все остальное, кроме лица и в их глазах может быть что угодно — сожаление, жалость, даже насмешка. И тут Саня — пускай и не плейбой, как Слав, но большой и сильный, симпатичный и заботливый. И так смотрит на Маришку, что сразу ясно — она лучше всех. Касается ее, тянется постоянно… ручищами своими и кажется даже душой. Когда они рядом, все настолько однозначно и понятно! Но на ее месте и я бы не стала хвастаться по телефону и рассказывать подробности личных отношений.

Этот день с самого утра был таким, как и все остальные перед этим — самым обычным, привычным, спокойным… Я кормила сына, меняла подгузники, купала, укладывала спать, готовила еду для нас с Яной, гуляла с коляской на улице… Янка последние июньские дни проводила в детском саду, а дальше — в июле, он закроется на каникулы, и все работники уйдут в отпуск. Тогда мне станет немного сложнее, но уже не так, как могло бы в самые первые месяцы после рождения Левушки.

В дверь позвонили, и я открыла, не спрашивая — как привыкла уже. И замерла в ступоре, отказываясь верить собственным глазам — на лестничной площадке стоял Адиль… Не в белоснежной кандуре до пят, как я привыкла его помнить, а в самых обыкновенных светлых брюках и белом поло с длинным рукавом. Стоял и молчал… Как призрак или видение, ей-богу! Наверное, что-то такое нарисовалось на моем лице, потому что видение развело руками… мол, что поделать? Это, и вправду — я.

Я закрыла рот, а он вежливо и немного напряженно улыбнулся и поздоровался:

— Мархаба, Ксения. Пустишь гостя в дом?

— Ух ты… — только и смогла ответить я, делая шаг назад, в глубину прихожей. Будто только сообразила, что восточный принц Адиль… красавец писаный стоял на собственных ногах крепко и прочно… или не совсем собственных, но сейчас важно было не это. Он легко шагнул следом за мной и вошел в квартиру. От того, что одет был по-европейски, конечно, терял — ту самую сказочность, что ли? И все равно — диво дивное из земель арабских…

— Мархаба, Адиль, — поздоровалась я с опозданием, — очень рада видеть тебя. Глазам своим не верю… И как ты здесь оказался?

— Ты же сказала тогда — брат. Я узнал — у тебя родился сын, но мой подарок — он тебе. По другому случаю, это благодарность, — говорил он короткими законченными предложениями, старательно подбирая слова: — За то, что помогла с решением. Я долго готовил слова… но большую благодарность трудно передать словами. Можно, я просто положу на стол?

— Да-да, — растерялась я, — Господи! Да входи ты, присаживайся. Или умоешься с дороги? Жарко… Где ты остановился, на сколько к нам? Можешь жить прямо здесь, у нас есть место, квартира большая.

— Не суетись, просто покажи, как живешь, покажи сына и твою дочку. Тогда я был виноват… но катать на такой коляске — плохая примета, — внимательно оглядывался он, проходя по комнатам и лицо его потихоньку мрачнело. Я тоже незаметно осмотрелась — нормальная рабочая обстановка. Правда, специально прямо перед этим я не убиралась и что-то, конечно, разбросано — на диване раскинута пеленка и огромная пачка памперсов лежит возле него на полу. Бутылочка с водой и пустышка — на стуле, мой уличный сарафан, который я только успела сменить на легкий домашний халатик небрежно брошен на спинку кресла… И я не собиралась мельтешить и срочно убирать все это — идеальный порядок с маленьким ребенком на руках, это утопия. Появятся свои — поймет.

— Адиль… — мяла я в руках кухонное полотенце, когда уже показала ему квартиру, познакомила с Левушкой и даже скромно покормила обедом и напоила кофе по-арабски: — Ты прости, пожалуйста, меня за те слова… я не ожидала, что ты случайно услышишь их. Извини, я была неправа — очень.

Он сидел и невозмутимо смотрел на меня, принимая извинения. Удивительный парень — успела подумать я, насколько же он все-таки… иной. И вздрогнула, потому что он вдруг выдал, свирепо скрипнув зубами:

— Да! Ты неправа — наши мужчины не хуже, а лучше ваших! Ни один из них не оставил бы наследника своей крови и рода, свое продолжение… вот так, — обвел он руками окружающее нас пространство.

— А что тут? — удивилась я. Ни спорить с ним, ни доказывать что-то сейчас не хотелось. Да я даже толком не отошла еще от его неожиданного появления!

— Твой муж — хинзир, арса! Он… осел! И никто не заставит меня думать по-другому. Мало чести… нет — мало… другого, — заглянув в мои глаза, он обреченно прикрыл веки, пытаясь найти в памяти нужное слово.

А я нечаянно любовалась всем этим — взмахом ресниц, движением губ, складочкой между грозно сдвинутыми бровями… Чистая отрава, а не парень! Противопоказано даже просто любование — трудно взгляд отвести. И опять вопрос — «и кому такая красота достанется»? Я хмыкнула про себя, отмерла и постаралась помочь ему выразить мысль, потому что, кажется, поняла:

— Достоинство не в том, чтобы…?

— Главное! Главное достоинство не в том, чтобы делать для себя — встать на ноги, быть сильным, — подхватил он с чувством, — главное — делать то, что должен, даже если этого не хочешь или трудно. Оставить своего ребенка… сына — великий стыд и бесчестье. Ты зря порочила наших мужчин, Ксения, — строго подвел он итог своей речи.

— Я прошу прощения, если ты понял это так… если прозвучало так… — давилась я своим личным великим стыдом. Подробно разъяснять причины того моего возмущения, упоминая его проституток и мою жалость и яростное желание счастья для него, было бы еще более неловко. Да и поздно уже — он столько времени варился во всем этом…:

— И полностью согласна с тем, что сила воли и порядочность каждого отдельного человека не зависит от его национальности и вероисповедания, — покаянно встала я со стула на его суд.

— Мне уже пора, — неожиданно мирно кивнул он, принимая так мои извинения и поднялся тоже: — Ждет авто и нужно успеть — дорога, самолет… Возьми, это тебе — матерям дарят рубины. Я выбирал сам, один, — протягивал он мне длинную коробочку, — посмотри. Тебе нравится?

— Боже… красота какая! О-о-о… спасибо огромное, — растерялась я при виде браслета прямо в пару к серьгам от его отца: — Только это слишком дорогое украшение.

— Да, — признал Адиль, — хороший ювелирный дом. Главное в украшениях их красота, а не деньги.

Ну, когда денег много, то да — согласилась я про себя.

— Я не знал, что нужно твоим детям, поэтому решишь сама, — положил он на стол еще и конверт. С деньгами, разумеется. Вот же поперло… — тихо тосковала я, понимая, что все — сейчас он уже уйдет. Может это и к лучшему — он сильно напрягал меня здесь и сейчас. И в то же время было почти невыносимо жаль, что уезжает.

С активно и громко жующим пустышку Левушкой на руках я смотрела в окно, как Адиль выходит из подъезда — смуглый и черноволосый, весь в светлом. Обводит широким взглядом все вокруг — дом, двор, примлевших от его вида бабушек… Поднимает взгляд на наши окна, видит меня и делает этот жест — к сердцу и ко лбу, чуть склоняя голову. И опять тоскливо потянуло в груди — мелькнул вот так ярким праздником… безо всякого смысла и надобности, опять оставляя меня в тихих и спокойных буднях. Чего-то было жаль, тянуло куда-то… непонятно.

Я просто помахала ему рукой и отошла от окна… походила, понервничала еще, опять выглянула — ни парня, ни машины внизу уже не было. И что это было — сон, бред? Налетел, накричал, надарил… А — нет, не сон — на столе остался лежать конверт и футляр, а в нем рубиновый браслет. Нужно звонить маме — с облегчением схватилась я за разумную мысль. Вот только Фасолинку свою покормлю, а то совсем изжует пустышку.

— А зачем бы я тебе говорила? — удивилась мама, — чтобы ты переживала, что он все слышал? Ты его и так слишком близко к сердцу восприняла, да и своего тебе тогда хватало. Ну что делать — услышал… Он в библиотеке засиделся до ночи, окна были открыты, а ты громко говорила… донесло сквознячком на ту сторону. Ничего, зато они на пару с Джаухаром вдоль и поперек перечитали «Повесть о настоящем человеке». А потом долго обсуждали и искали сведения о подлинной истории Маресьева. И Джаухар не злился на тебя, если что… я спрашивала. Сказал — я не сержусь… жду, что из этого получится, — улыбалась она, но потом перестала.

— У него хитрые протезы… я тут в совершенстве уже изучила всю костную архитектуру стопы. Там комбинированное голеностопное сочленение — встроен сустав вместе со стопой… снимать на ночь не нужно. И он танцует, Ксюша, — наверное, незаметно для себя самой плакала мама, — на самом деле выучил вальс… хотя у них и не принято. Делали все у немцев… такое счастье, что ты тогда выступила, честное слово. И девушка у него там сейчас… врач. Все, кажется, серьезно.

— Вот это новости… — обиделась я, — спасибо, мама.

— Не злись, пожалуйста. Я бы потом сказала, обязательно. Да я и сама не так давно узнала о протезировании, они не говорили никому, сглазить, что ли, боялись?

— Он очень болезненно воспринял все сказанное, слишком — не совсем так все понял, — объяснила я ей.

— А может, если бы не слишком, то и такого прицельного пинка не получилось бы. Все к лучшему, Ксюша… Покажи мне лучше внучару! Гулит уже или только пузыри дует? Ой, а мы тут улыбаемся, — заворковала она при виде внука, — ой, а мы тут уже такие… маленькие, хорошенькие бабушкины мальчики…

Левушка радостно махал ручками и сучил ножками, улыбался, послушно гулил, еще и пузыри пускал до кучи. Мол, для вас, мадам — все что угодно! Я вытерла его ротик от слюнок, и мы попрощались с растроганной бабушкой, выслушав еще кучу советов на прощание. И будто бы все, ради чего звонила, я узнала, кроме одного, самого главного — зачем он приезжал?

Отблагодарить меня, если посчитал это нужным, можно было и дистанционно — прислал бы подарок специальной почтой или курьером и точно обошлось бы и дешевле, и легче для него. Но тогда я не увидела бы, как твердо он стоит теперь на земле, и не поняла, что он тоже, оказывается, из породы «мужиков настоящих»! И нисколько не хуже других — самых сильных и волевых из них. Мальчишка! Сколько тысяч километров от Германии до Урала?

Почему-то подумалось о том, что Вадим сразу же педантично выяснил бы это, он никогда не ленился встать и посмотреть, даже если вопрос возникал и не вопросом даже, а так — фигурой речи. И для меня сейчас неважно — я и так знала, что до чертиков далеко Германия. Даже не так — до нас долго и тяжело добираться, с бесконечными пересадками и в пути Адилю точно было трудно. Но он сделал это — прошел на своих ногах легко, будто танцуя, перед человеком, который в него не верил и думал, как о слабаке.

Мальчишка… какой же глупый мальчишка! И как же жаль было, что мы не обменялись телефонами, а то я сейчас позвонила бы… А он же сбрасывал мне когда-то данные о заказе гостиницы, той самой «Сюиты»! В истории сообщений должно сохраниться. Покопаться, правда придется… Скоро я уже звонила по найденному номеру, очень сильно надеясь, что он его не поменял за этот год.

— Адиль ибн-Джаухар аль-Синайя, — раздалось отстраненно из трубки. Ого…

— Адиль, это Ксения, — решительно начала я, — я растерялась, извини, ты просто ошеломил меня своим появлением. Я не успела сказать… нет, вернее — не успела понять, что хочу сказать тебе — я очень сильно горжусь тобой. Безо всяких прав, конечно… а я все равно горжусь тобой, Адиль! И еще раз — спасибо тебе за изумительный подарок. А детям я куплю самые крутые зимние комбинезоны и еще самые лучшие коньки Янке… и запишу ее на катание… не важно! Я скажу ей, что это — от тебя лично, обязательно скажу! И то, что ты сам привез… это для меня… особенно важно и приятно, — вывалила я на парня все свои эмоции и замолчала, притихнув. Горло пережало — я волновалась, очень сильно волновалась. Потому что от того, что и как он сейчас ответит, зависели наши отношения в будущем.

— Я тоже… тобой горжусь, — чуть помолчав, ответил он: — Ты сильная, потому и стыдилась меня — слабого тогда. Я понял, не переживай. Мы когда-нибудь все вместе встретимся, — улыбался он где-то там, в пути, — наш род почему-то — одни мужчины. У братьев тоже сыновья. Я и они… мы уважаем Антонину-ханум, они будут рады тебе и Яне, и львенку тоже… Звони и обязательно говори, если что-то нужно. У тебя шесть братьев… теперь есть кому тебя защитить.