Глава 32

Дорогу к монастырю Вадим забил в навигатор и все триста с лишним километров его вел приятный женский голос. Он сосредоточенно внимал всем этим «через километр поверните направо, потом налево…» и тому подобное, внимательно отслеживая припорошенную снегом дорогу.

Эта зима в Подмосковье выдалась малоснежной. Белая пелена в очередной раз только-только укрыла землю. И не было никаких гарантий, что не растает опять без следа, обнажая неприветливую действительность.

В семье Демьянцевых никто не был по-настоящему религиозен. Религия вообще — или насаждается с детства и тогда не факт, что приживется во вдумчивом возрасте, или же с некоторых пор она — образ жизни. Ни того, ни другого не наблюдалось, и Бог был в одной стороне, а Вадим — в противоположной. При этом он гордился российской историей, густо замешанной на религии, красотой православных храмов и любил фильм Лунгина «Остров». А храм Покрова-на-Нерли считал одним из самых запоминающихся строений, созданных человеком. А вот молитвы, посты, и само воцерковление? Этого не было — обходился как-то. Сейчас тоже ехал не за этим — ехал к человеку.

Это был отец-наместник или брат Владимир для монастырской братии, а в прошлом, в миру — Владимир Иванович Дегтярный. Уезжая прошлый раз из монастыря, Вадим не озаботился контактами — не посчитал нужным. Заехать как-нибудь потом, оставить очередной взнос, помогая монастырю, он мог и без предварительной договоренности. И добрался бы туда уже и без посторонней помощи — по навигатору.

А почему ехал сейчас, после новогодних праздников, накануне Рождества? Да просто не хватало уже сил терпеть! Было плохо и ничего не помогало, а там (он хорошо помнил это) прошлый раз полегчало. К чему-то он пришел, что-то понял и это не благодаря религии — просто тихое место располагало к продуктивным размышлениям. Ну, и разговоры с умным человеком помогли, особенно тот — самый первый.

Отец-наместник хворал… Был слаб и освобожден настоятелем от всех обязанностей, кроме молитвенных. Но Вадима он принял. Тот вошел в простую келью, которая отличалась от гостевой только качеством и, соответственно — дороговизной икон. Ими был плотно заставлен весь угол, который располагался на восход солнца — с середины стены и доверху, до самого почти потолка. По прошлому разу Вадим знал, что можно не поздороваться, но выказать уважение лику Господа нужно обязательно. Это было установленным приветствием и еще в прошлый раз он приноровился, заходя в помещения, на автомате уже креститься на иконы.

За прошедшее время отец-наместник сильно постарел и осунулся, седая борода стала будто насквозь прозрачной — вылезла, что ли? Но водянисто-голубые глаза были все такими же — смотрели с умом и иронией.

— Гостем будьте, Вадим Сергеевич, присаживайтесь. Если есть опасения, то зря — я не заразен.

— Да, Владимир Иванович, мне уже объяснили. Выздоравливайте, доброго вам здоровья, — поздоровался Вадим.

— Что привело вас к нам — Праздник или сердцу уже неспокойно за нас — как мы тут выживаем без ваших пожертвований? — улыбался монах. Разговаривал он с Вадимом, полусидя на постели, подпертый со спины несколькими подушками.

— Плохо опять — нет сил и терпения. Сделал будто бы доброе дело, а отдачи не вижу. Получается — себе в ущерб, — развел руками Вадим и присел, виновато улыбаясь. Явно что-то не то сказал, потому что монах только что не смеялся в голос. И почему-то перешел на «ты»:

— Умнейший ты мужик, Вадим Сергеевич, а мыслишь какими-то извращениями. Ты просчитал, что ли, отдачу от доброго дела? В чем — процентах или валюте? Беда с тобой… думаешь ты иначе и опять же — личностный кризис настиг, — улыбался он в жидкую бороду, — а что ты так смотришь? Здесь почти все такие. Что может заставить мужика пойти сюда? Молиться-то везде можно. Потому что он не в ладу с миром? А нет! Не в ладу с собой, смысла в своем существовании там уже не видит, мается, а уходить еще рано…

— А здесь находят? — серьезно интересовался Вадим.

— Не все… — задумался монах, — так не все и остаются.

— Я, наверное, схожу с ума… — признался Вадим, — ночами приходит Елена — снится. Я считаю, это оттого, что мне подкинули мысль, а я зацепился за нее сознанием. Я и раньше размышлял о том, есть ли моя вина в ее смерти. Решил, что нет — я все сделал для того, чтобы не ранить ее нашим расставанием. И даже не считал это полноценными отношениями — приятно проводили время вместе и только. А сейчас понимаю, что могло… Многие глушат стресс алкоголем, вот и она тогда могла. Да что там! Она точно в тот вечер напилась, но облегчения, очевидно, не почувствовала, вот и приняла анксиолитики — двойную… тройную норму, чтобы наверняка! А может, уже болело… когда по-настоящему болит сердце, страшно, знаете… Такой… физиологический страх. И не выдержало больное сердце.

— Здесь ключевые слова — больное сердце. Не принято у нас утешать вот так — раз человек кается, значит душа чувствует вину. Но принять правильное решение, а потом съедать себя за чужую болячку — глупо, — покачал головой монах.

— Было бы глупо, если бы все нашим расставанием и закончилось, и она была чужим мне человеком. Я понимаю теперь, что по-своему любил эту женщину. Мне говорил уже один человек и сейчас я согласен с ним — спокойно жить в семье, зная, что где-то там есть она, я не смог бы, — кривовато улыбнулся Вадим и сел удобнее на твердом стуле, поддернул на коленях брюки.

— Не суетись. Ты говори-говори… я, кажется, понимаю.

— Это было, как наваждение, Владимир Иванович, страсть погибельная, болезнь, зависимость… У меня хватило бы сил остаться в семье, но экзистенциальный кризис, как вы говорите, начался уже оттуда и продолжается до сих пор. Я до сих пор люблю свою жену — спокойно… нормально. Все у нас было — страсть, которая потом тихонько поутихла… Так это всегда и у всех. Но я ценил ее, она нравилась мне, как женщина и хорошо с ней тоже было — даже просто находиться в одном помещении, комфортно… — тяжело оперся Вадим локтями на колени и судорожно сцепил ладони.

Монах не торопил его. И он чуть отдышался и продолжил:

— Я сам, можно сказать, отдал ее другому человеку. Не безоглядно и безответственно — нет… Я все знаю о нем, был знаком лично и просто допустил такую возможность — намекнул. Если бы она была безразлична для него, он просто не заметил бы моих слов, но он ухватился за них. И у них с Ксюшей сын — замечательный мальчик. Я так хотел сына, Владимир Иванович, — улыбался Вадим, — но совершенно четко понял в какой-то момент… понял, что никогда не смогу полюбить этого ребенка, как он того заслуживает.

— Ты говорил про выгоду, кажется? — напомнили ему.

— А! Да… была мысль — если у них получится, то он заберет Ксюшу с детьми с Урала и я смогу часто видеться с Яной — она все, что у меня осталось. Я очень люблю свою девочку. Но они застряли там… А я тут тихо схожу с ума — снится Лена. Снится, как ведьма — проходит мимо или надвигается на меня… лицом. Не похожая на себя — или слишком рыжая, даже красная, то черная… но это точно она. А когда вижу Ксюшу — случайно, по скайпу, болит сердце. Или это фантомные боли? Я понимаю, что потерял то, что уже ничем не восполнить — дом, семью, тепло. Яну, в конце концов! Почему они сидят там — на Урале? В хрущебе, в грязном регионе?!

— Так спроси, на что тебе язык дан? — удивился отец-наместник.

— Он не ответит — пошлет. Я не сдержался — ревность… распустил руки. Потом понял, о чем вы тогда говорили — что я подтолкнул ее на грех… сидел в этой их землянке и понял — только когда первый раз в жизни испытал ревность. Раньше не было повода, и даже когда Ксюша призналась, это все равно не воспринималось, было как-то умозрительно — просто озвученный факт. Я считал тогда, что ревную. Нет. Нужно было увидеть эту наглую носатую морду и представить себе… — он оглянулся вокруг, будто очнувшись и продолжил:

— Да, так вот: тогда я применил тот прием, что мне советовали — я поставил себя на ее место, прожил вместо нее эти полтора месяца после нашей последней близости, когда она отошла для меня на второй план… Совесть отпускает, как вы считаете? Есть какие-то сроки? И еще — в бога я не верю… просто так сможете взять меня к себе?

— Не нужно тебе сюда, ты же сына хочешь, — отвел от него взгляд отец-наместник и задумался.

— Я тупо просрал двух женщин, которых любил, — нервно хохотнул Вадим, — Думаете — у меня хватит сил терпеть возле себя третью — чужую? Ради сына? Ну, ладно… — решительно встал он.

— Решил, что ничего толкового от меня не услышишь? — согласно кивнул монах.

— Да мне больше выговориться нужно было, Владимир Иванович, так что спасибо вам огромное уже за это, — улыбнулся Вадим — монах прочел его мысли.

— Ты весь в страстях, кипит в тебе, бурлит еще все. Какой тогда монастырь? Съездил бы куда, сменил обстановку… и формат общения с бывшей. Поговори, объясни про дочку, спроси о планах — по-людски, по-доброму. А может и съезди, забери дочку к себе в отпуск. Я вот как-то раз ездил в Финляндию зимой — на лыжи. Там и для детей все условия и выбрать можно, где не так дорого. Кто спасет тебя, так это дочка. Меня только дочка и спасала. А там уже видно будет.

— Страшно ехать, — признался Вадим, задержавшись в дверях: — Я их своими еще чувствую, трудно видеть ее и этого…

— Тут уже сам решай, — расслабился на подушках монах, — что для тебя страшнее — Елена во снах или живая женщина, которую ты обидел. Тут ты уже сам-один… никто тебе не поможет. Разве что… — чуть оживился он, — есть одна молитва, а в ней такие слова: «…Господи, силою Креста твоего сохрани нас на утро, на вечер, на сон грядущий и силою благодати Твоей отврати и удали всякие злые нечистоты, действующие по наущению диавола. Кто думал или делал, верни их зло обратно в преисподнюю…». Попробуй читать ее на ночь, не хочешь заучивать — по листочку… для начала. Я вот в Бога верю, а значит и во врага тоже. Сны навязчивые, сводящие с ума, запросто могут быть его произволом. Но не считаешь нужным — меня не слушай. У каждого свой путь к Нему…

Вернувшись домой и привычно уже помаявшись перед сном, Вадим вытащил из кармана чуть смятый листок с молитвой и, скрипя сердце, почитал ее, перекрестившись как положено. Но то ли правду говорят, что чудеса творит только молитва, прочитанная с верой, то ли не было дьявольского произвола в его снах, но опять он проснулся в холодном поту с бешено несущимся куда-то сердцем — лицо Елены — страшное, другое, надвигалось на него, закрывая собой весь мир вокруг, смотрело мутными глазами, тянуло куда-то взглядом…

Да нахер! Он прошел в ванную и умылся холодной водой. Опять достал бумажку и вцепившись в нее, как в спасательный круг, прочел молитву громко, отчетливо и с настоящей мольбой о спасении. Мысль о том, что Елена не успокоится, пока не утянет его за собой, морозила. Вспоминал, как уснул пьяный на ее могиле — от этого пробирало мистическим страхом, нездоровой дрожью. Отчитал, лег и уснул — может быть, просто устал.

На следующий день позвонил Ксюше и поздравил ее с Рождеством, пообщался с Яной, которая показала ему елку, скрипнул зубами на донельзя довольную носатую морду, которая, как будто так и надо, мелькала на втором плане… Янка щебетала что-то про каток с “дядей Леш-шей” и детские коньки от дяди Адиля. Тот араб… Что бы там ни происходило лично с ним, а жизнь продолжалась, шла в тех же декорациях и с теми же персонажами. Только он и не жил вовсе.

— Яна, детка, — решился он, — позови, пожалуйста… дядю Алексея. Мне нужно поговорить с ним.

— Дядю Леш-шу? Счас, пап, — исчезла родная мордашка с экрана. Ей на смену появилась ненавистная — наглая, носатая и вполне довольная этой проклятой жизнью! Вадим на миг прикрыл глаза, собираясь с мыслями.

— Есть разговор, Турчак. Твой номер у меня забит, выйди куда-нибудь, я перезвоню тебе.

— Я попросил Янку выйти, говори здесь и сейчас. Что-то серьезное?

— Для начала… Спиваков-младший настойчиво отирается возле твоей бывшей тещи. Если она захочет оспорить судом вложение покойным мужем в фонд общих средств семьи, ей могут пойти навстречу. У тебя есть рычаги воздействия на нее?

Турчак задумался, а потом медленно ответил, глядя ему в глаза:

— Пожалуй. Но для этого мне пришлось бы говорить с ней с глазу на глаз. Уехать сейчас я не могу — Марина у матери, а Ксюше трудно — Лев отращивает зубы, — улыбнулся он так мягко и светло, что Вадим весь собрался комком, полностью весь — кожей, костями и всеми органами… выдохнул осторожно, отпуская сердце.

— Я хотел бы свозить Яну в Финляндию — отдохнуть. Там есть базы, где все устроено для отдыха с детьми любого возраста.

— Ксюша! Подойди пожалуйста! — громко позвал носатый и кивнул ему — сейчас, мол…

— Зачем ты ее зовешь?

— Спросить, — не понял тот, — я не могу принимать такие решения в одиночку.

Вадим промолчал. Вскоре рядом с Турчаковской мордой появилось родное Ксюшино лицо. Недовольное.

— Слишком громко, тише тут, пожалуйста. Что ты хотел, Вадим?

— Забрать Яну на месяц… дней двадцать. Я присмотрел место в Финляндии — горнолыжный курорт. Там для детей все условия.

Ксюша задумалась, глядя на него, кивнула:

— В принципе я не против, но не сейчас. Я стану трястись за нее, волноваться — боюсь за молоко. Дальше… — рубила она фразы четко и внятно. Вадим просто не узнавал ее.

— Ты представляешь — сколько ей придется быть в дороге? Подожди немного, пока мы переедем в Подмосковье. Тогда я не вижу никаких препятствий, и она немного подрастет — тебе же будет легче с ней.

— Мне и так будет с ней легче, — пробормотал Вадим, но бывшая жена только посмотрела на него…

Он мог бы быть с ними — сколько угодно. И ему было бы легко рядом с Яной и ее музыкальным горшком, рядом с Ксюшей. Но, по факту, тогда он выбрал не их… все это он понимал, как и то, что Ксюша подумала сейчас о том же. Оставалась надежда на Турчака. Попрощавшись со всеми, он все-таки позвонил на его номер:

— За тобой долг, Турчак, ты помнишь это?

— Я оплачу твою консультацию, — хмыкнул тот, — сейчас выйду на воздух и поговорим. Уже понял, что не отступишься.

— Жри бесплатно… мою консультацию. Я не об этом — я сказал тебе о нашем с Ксюшей разводе.

— Ты…! Ты, сука, не сказал мне о сыне, — прошипел тот.

— Но ты поехал туда — за ней, стал искать ее! Я не мог так вот… уступить свою женщину тому, кто будет с ней только из-за ребенка. Какого хрена ты сидишь там? Почему не заберешь их оттуда? Я не хочу в судебном порядке настаивать на регулярных встречах с дочерью, хотя и мог бы — четко их регламентируя. Привези мне Яну! Она нужна мне здесь — ближе.

— Она была у тебя — ближе.

— Да блять! — психанул, а потом почти взмолился Вадим, — просто будь человеком! Я уже отхватил свое, чуть не сдох от инфаркта, сдыхаю… Янка — мое спасение. Не средство… просто она единственное, за что я еще цепляюсь. Там детский каток, детский тренер, я глаз с нее не спущу!

— Решает Ксюша, Вадим Сергеевич, я понимаю вас, но… Просто отложим. Раньше весны, а то и лета не получится — Ксюше нельзя переживать и нервничать. Мы на восемьдесят процентов на грудном вскармливании, у Льва массово прут зубы — и так тут весело. Какой переезд, какие поездки? Думаешь, мне легко рулить отсюда? Ты уж извини, но сейчас точно не до тебя. Постарайся понять.

— Я понимаю… то есть, вы все же планируете переезд. К лету… — вынужденно смирился Вадим, все же чуть воспрянув духом: — Так как быть с фондом?

— А что мы можем? Завещание в его пользу я перепишу, а дальше… Забудь ты про них! Ты в память о Ленке?

— Нет… хочу прищемить хвост старому кроту.

— Тогда скажи Спиваковой, что он постоянно звонил отцу — с самого дня смерти Лены и доводил его до слез воспоминаниями — специально, планомерно не давая затянуться ране. Я смогу подтвердить это, если она захочет. У нас с ней были неплохие отношения, хотя и не близкие. Она баба дурная, но умная… жадная — может и очнется от гипноза. А то загремит с его подачи потом в дурку, а он поживится, как ее опекун. Как бы отец ни старался обставить фонд, лазейки всегда найдутся. Да кому я это говорю?!

Вадим угукнул… они попрощались.

Этот разговор на Рождество чуть успокоил его, но смысла его жизни не добавил. Опять работа и ожидание приезда Яны, разговоры с ней, в которых все больше было «дяди Леш-ши» и Левушки… Он часто навещал мать, делая вид, что у него все отлично. На работе так и было — вложенные усилия окупались, доходы понемногу росли. Мама кивала, кормила его, но потихоньку, плавненько, нечаянно разговор все равно сходил к Яне… как будто больше не было общих тем.

Жизнь выбросила Вадима на обочину, а сама мчалась мимо — яркая, суетная, со многими тревогами и сложностями, но и многими радостями, которых он был лишен. Он пытался знакомиться с умными и приятными женщинами и не находил в этом удовольствия, потому что ни одна из них не зацепила, не вызвала желания ухаживать, обхаживать, добиваться…

— Кажется, я потихоньку становлюсь импотентом, — мрачно рассказывал он отцу Михаилу о своей беде, в очередной раз зайдя к нему в гости — в храм.

— Это плохо, — согласился тот.

— На дешевку не тянет.

— А это правильно, — поддакивал поп, вызывая слабую улыбку на лице Вадима. С этим человеком ему было легко, не как со Славом, который дико напрягал последнее время. Тоже ударившись в работу, он рубил бабло и становился все более злым и нервным. Встречались и общались они только на работе и по работе.

Иногда, вечерами Вадим сам для себя готовил несложные блюда. Сервировал стол, как положено — с салфеткой и приборами, наливал в хрустальный бокал минералку… тошнило от всего этого. Смотрел на телефон — тянуло, и… он шел молиться. Заметил уже, что это успокаивает. Та молитва, что дал ему Владимир Иванович, да еще «Отче наш», которую он неожиданно быстро выучил наизусть — они реально отсекали ночные кошмары с участием Елены и хотя бы на время дарили покой душе.

Или так работало плацебо… неважно, потому что работало — он видел защиту в молитве, верил в нее и получал ее.

Близилась весна, а там по плану должно было случиться и лето — Вадим искал куда можно повезти на отдых Яну, которой шел уже пятый год. Вполне разумная девочка — немножко себе на уме, как все умные дети и уже со своими разнообразными и часто меняющимися хобби — ребенок искал себя. Вадим научился переключать их разговоры в эту сферу. Информация о семейных делах Ксюши хотя и не напрягала уже так сильно — привыкаешь ко всему, но точно была лишней, он не хотел знать подробностей ее семейного счастья. Сам уже не знал, как относится к бывшей жене и ее… Турчаку. Порой ловил себя на том, что даже с благодарностью — за Яну.

Как-то все же собрался и съездил к матери Елены, удивившись, как мало была похожа на нее дочь. Разве что цветом волос и глаз? Он поговорил с ней, авторитетно и подробно обрисовав риски в случае нечестных намерений ее родственника по мужу. Подтвердил словами Турчака эти намерения, заставив женщину задуматься. Дальше решение было за ней.

Работа… она больше не грела и не увлекала, стала просто обязанностью. Хотя так жили почти все люди. Заниматься любимым делом всю жизнь, в том числе и в рабочее время — везло единицам.

Рутина… обязаловка… серая жизнь от разговора до разговора с Яной, а фоном за спиной щебечущей дочки довольная и счастливая (он видел и понимал это) Ксюша с сыном на руках, деловито или весело переговаривающаяся с… Алексеем. Тот тоже — по-домашнему, в футболке и шортах. Смеются, зовут Яну кушать, спорят о чем-то… Совершенно не принимая его во внимание.

Кардиолог обещал, что прием препаратов укрепит сердце, поможет отсрочить болезнь. Но заметил так же, что депрессия способствует ей. Советовал хорошего психолога. Вадим рассматривал себя после этого в зеркале — искал настолько явно видимую депрессию, но находил только признаки начинающегося старения: углубившиеся морщинки на лбу, редкую пока еще седину в шевелюре, вечно поджатые губы… Он стал более строгим и даже жестким с сотрудниками и клиентами, чем неожиданно поднял свой авторитет. Но это не радовало, ничего уже не радовало…

Еще и в один из последних февральских дней ему позвонил отец Михаил и сообщил, что Владимир Иванович — монастырский отец-наместник, вчера преставился и завтра его будут отпевать там же — в храме. Если он считает нужным…

Вадим считал. Не мог уснуть в ту ночь, даже выпил… Трудно представлялось — живой, цельный, умный человек, который был для него настоящим авторитетом, помог и поддержал, стал сейчас просто куском… нельзя было так думать — в таком ключе. Да и не был он мертвым в его памяти — там жили благодарность и уважение к монаху. Так может он зря согласился на совместную с отцом Михаилом поездку? Помнил бы живого.

Но тянула совесть, мешая успокоиться — знал же, что тот болен, хотя и не подозревал — насколько сильно. Толку, что оставил тогда в монастыре круглую сумму? Мог просто проведать по-человечески. Но не хотелось надоедать человеку своим нытьем, а других разговоров у них как-то не получалось — нес к нему то, что болело. Как не поехать? Тогда еще и эта вина не даст спать, жить… И он поехал.

В небольшом каменном храме было очень холодно. Отец Михаил просветил его:

— Владыка благословил строить без печей. И не угадал — зимой-то служат в деревянном, а этот используют только вот так. Но летом промерзшие стены “потеют” — до самой середины, считай.

Вадим кивнул, обводя взглядом внутреннее убранство храма и людей в нем.

На отпевании присутствовала вся братия, но и не только — у скромного черного гроба стояла хрупкая светловолосая женщина лет тридцати двух-трех. А может и моложе или старше — сейчас трудно было понять, потому что глаза у нее запухли, а губы были искусаны почти в кровь. Человек всегда некрасив в горе, оно искажает черты, гасит взгляд, но все равно понятно было, что женщина эта миловидна и приятна… Вадим отвел глаза — ей и так должно быть не по себе под чужими взглядами. Или же наоборот — все равно сейчас на всех присутствующих, на весь мир. И все-таки наблюдать чужое горе было не просто неловко, но еще и тяжело. Ему — точно тяжело, потому что и он тоже чувствовал себя осиротевшим. Странно это было, будто и не совсем оправдано, но было же?

— Дочка его. Бедная девочка — матери тоже нет, — вздохнул отец Михаил, — бездетная, брошенная мужем по этой причине. Немилосердно…

— А как иначе? — невнятно пробормотал Вадим и опять посмотрел на дочь своего духовного отца — он смело мог считать его таковым.

Наверное, молодой женщине неловко было слишком явно выражать свое горе на виду у молчаливых и сдержанных монахов. И она до боли, наверное, сжимала край гроба пальцами — они даже побелели, намертво вцепившись в доску, обтянутую черной тканью. По чуть впалым, как у Ксюши, щекам текли слезы. Она просто смаргивала их и все смотрела и смотрела на неживое восковое лицо в обрамлении клобука и шлейфа-наметки.

Господи… какая же она одинокая — подумал Вадим. Совсем, как он. И забеспокоился вдруг, стал шарить по карманам, отыскивая перчатки — взгляд опять выцепил тонкие побелевшие пальцы. Наверное, она сейчас не чувствует холода — вся в горе. Отморозит еще…