16

Меня трясёт. Но это хорошая тряска. Положительная. Я зла! Я просто дико зла сейчас на всех. Ну, кроме сына. Его я с честью исключаю из этой клоаки.

Дочь... посмотрим. Она, конечно, всегда была папина, но опуститься до паскудства.

Прибежит еще ко мне, я уверена. Когда самой хвост прижмёт.

Самое обидное, что я уверена, что и Борис прибежит. Вот только.

Будет поздно. Очень поздно.

Если бы...

Если бы сейчас он всех выгнал, пришёл сюда, закрыл дверь, встал на колени.

Слышу звук закрывающейся двери.

Глупое сердце трепыхается в своей клетке.

Понимаю же мозгами, что не будет так, как я хочу! Не будет А всё равно...

- Раиса, нормально можем поговорить?

- Нормально?

- НУ, не цепляйся ты к словам, а? Что ты матери наплела? Она там опять со своей валерьянкой.

- С валерьянкой? Ей давно пора переходить на более тяжелые препараты.

- Я это учу. Рай, можешь выслушать спокойно, а?

- Иноземцев, вот что ты делаешь сейчас, а? Ты... ты нарочно меня выбешиваешь?

Из себя выводишь? Зачем? Чтобы представить потом в суде как истеричку или что?

- Я? — он искренне удивляется, когда я нахожу в себе силы повернуться и посмотреть на него.

Скотина.

- Ты!

Руками разводит, глазки закатывает:

- Как, Рай?

- Прекрасно знаешь как действуют все эти слова. Успокойся, нормально поговорить.

Это как красная тряпка. Приводящая в бешенство. Не мне тебе рассказывать.

- Честно? Раис, ты сейчас прям Америку открыла...

Мотай на ус. Пригодится, с этой твоей.

Рай, не надо, а?

Не надо! Конечно! Не поминайте имя нашей зазнобы всуе. То есть всунуть ей можно, а всуе упоминать — табу.

Нет, какая же он всё-таки.

Сволочь.

Предатель.

Сволочь еще раз.

Гандон.

Господи, какой же родной!

Плечи широкие, руки — как я любила его плечи обнимать, трогать бицепсы, обхватывать ладошками, цепляться, когда он нависает сверху, проводить, пальчиками по влажной гладкой смугловатой коже, обрисовывать соски, целовать их, дышать им... боже, я в подмышки его утыкалась и вдыхала его запах. Его!

Мужчины моего!

Боря всегда любил миссионерскую позу, кстати. Любил быть сверху. И я любила, когда он сверху. Его мощь любила, тяжесть, чувствовать себя под ним слабой, нежной, раскрываться...

Боже, это что, всё? У меня больше не будет секса с Борисом?

Почему-то именно сейчас меня обухом по башке лупит эта информация.

Как так-то?

Нет, я понимаю, он предатель, он нашёл себе молодую, но... может там всё не серьёзно? Господи, да может быть и хрен с ним?

Как говорят, не карандаш, не сточится, не мыло, не смылится. Что вам, ссаной дырки жал... ой, это уже о другом.

НУ, то есть... подумаешь, изменил!

Подумаешь, молодую трахнул, и что? Все же они, кобели, одинаковы, да? И что, из-за этого семейную и личную жизнь в унитаз? Ну, может реально хрен с ним? Как-нибудь... прощу уж его, а?

Скажу, ладно, жеребец, иди, прополощи пипирку мирамистином и борщ лопай, у меня вкусный, кто ж тебе еще такой борщ забабахает? Разве умеют такое руки, которые не держали пионерское знамя? Не знаю, откуда всплывает эта фраза, но всплывает.

Господи, о чём я только думаю?

Какое прости? Я бы простила, может быть, вот только моё прощение Борису нужно как прошлогодний снег.

У него же молодая, красивая, гибкая, на стол умеет запрыгивать. В любви подвижная.

И беременная, да?

- Борь, я готова спокойно. Давай, говори...

- Рай, нужно побыстрее с разводом решить, понимаешь... там.

- Она ребёнка ждёт?

Пауза... снова эта бесячая пауза.

Можно мне, пожалуйста, лицензию на убийство, а?