Глава 22

Ясмина

Ужинать я отказалась, покормила Лале и ушла с ней гулять в беседку. Отец поспешил было следом, но я гордо проигнорировала все его попытки со мной заговорить. Надеялась, что он обидится и уйдет, но Омер-бей только глубоко вздохнул.

— Не надо так, дочка, — укоризненно покачал он головой, — я же тебе во благо стараюсь.

— А вы меня спросили, надо мне такое благо? — я все же удостоила его ответом и фыркнула. — Хорошее благо дед в мужьях.

— Не говори так, — Омер оглянулся, — нас могут услышать.

— И пусть! Я и громче повторить могу.

Но к сожалению нас никто не слышит. Вокруг нас никого, кроме нового помощника садовника Ибрагима, который верхом сидит на стремянке и собирает алычу.

Бедный мужчина, это уже третье дерево. Ибрагим пожалуй слишком к нему строг, нельзя так нагружать человека в первый рабочий день. Дело к вечеру, зачем столько алычи? Повара не будут ее обрабатывать ночью, повисела бы еще на дереве.

Отец, потеряв надежду вытянуть меня на доверительный разговор, идет катать Лале на качелях. Их привезли недавно и установили специально для Лале.

Малышка раскачивается, ее звонкий смех разливается по саду. Смотрю на Босфор, сегодня он меня совсем не успокаивает.

В груди так и клокочет возмущение — почему Эмир с моим отцом решили, что имеют право распоряжаться мной как вещью? И что, кстати, Эмир говорил про последнее слово Нурай?

Рука нащупывает в кармане плотный конверт. Письмо! Я совсем про него забыла!

Открываю конверт, достаю лист, исписанный мелким бисерным почерком.

«Дорогая дочка»

Отрываюсь от письма, шмыгаю носом. Она была совсем нестарой, госпожа Дениз. И как бы мне было хорошо, будь она жива и здорова!

Эмир-бей тогда бы и соваться ко мне не стал. Да и сыновей Нурай-ханум сумела бы убедить выбросить меня из головы.

Читаю дальше. Письмо длинное, рассудительное и спокойное, из него чувствуется, что Нурай готовится к своему уходу и старается закрыть все незаконченные дела еще при жизни.

Видимо, самым главным делом было пристроить Эмир-бея в хорошие руки.

В принципе, я согласна с каждым ее словом. Единственное, чего понять не могу, это как можно решать судьбу человека за его спиной.

В письме Нурай открыто просит меня стать женой Эмира, поскольку все думают, что он отец Лале. Она хотела родить ему дочь, но не смогла. И раз Эмир-бей так хорошо принял моего ребенка, пускай он и станет ее официальным отцом.

Нурай не требует, не приказывает, а просит. И это как раз подкупает.

Но не спасает. Я не собираюсь выходить замуж за Эмир-бея, и даже обсуждать это не хочу.

— Можно, Ясемин? — заглядывает в беседку Атеш. Улыбаюсь и киваю.

— Конечно, входи.

Он садится на мягкий диван напротив и придвигает к себе корзинку с инжиром.

— Ты не думай, что я во всем этом участвовал, Ясемин, — предупреждает он. — Для меня было полной неожиданностью предложение отца.

— Я знаю, Атеш, — вздыхаю я, — а вот как вырулить со всего этого, ума не приложу. Ты же понимаешь, что я не соглашусь на брак с вашим отцом?

— Понимаю, — кивает Атеш, — поэтому и пришел. Нам надо все еще раз обсудить.

— Поберегись! — вход в беседку загораживает мощная фигура помощника Ибрагима со стремянкой наперевес. Ворот его рубахи расстегнут на три пуговицы, обнажая загорелый торс.

Что-то если честно мне все это смутно напоминает…

— Брат, ты не мог бы оставить нас одних? — дружелюбно замечает Атеш. — Нам с госпожой Озден надо поговорить.

— Сожалею, Атеш-бей, но я должен собрать алычу, а дерево растет как раз за беседкой, — гнусавым низким голосом отвечает помощник Ибрагима. Этот голос странно контрастирует с его внушительной фигурой. И звучит неестественно…

— Я поговорю с ним, — говорит Атеш и громко зовет: — Ибрагим! Подойди сюда, окажи любезность.

Ибрагим появляется в ту же секунду как джин, выпущенный из бутылки.

— Вы звали меня, господин Дениз?

— Брат Ибрагим, ты зачем заставляешь перетруждаться этого достойного человека? — спрашивает Атеш у садовника. — Разве мы хотим, чтобы люди у нас падали с ног в первый же рабочий день? Он уже собрал три ведра алычи, зачем тебе еще?

— Простите меня, господин, — Ибрагим наклоняет голову и прижимает руки к груди, — но я так долго ждал, когда у меня появится достойный, работящий помощник! Вы сами знаете, как сложно найти сейчас хорошего работника. И теперь у меня есть возможность переделать все дела, что накопились с тех пор, как мы уволили Наима. Помните этого бездельника?

Мы с Атешем буквально тонем в потоке слов, пока Ибрагим разливается соловьем. Младший Дениз сдается первым.

— Пусть собирает, — машет он рукой, — только скажи чтобы нам не мешал.

— Не буду, — буркает под нос помощник, разворачивается вместе со стремянкой. Стремянка лупит под зад Ибрагима, и тот плашмя бухается в траву.

— Ай-яй-яй, простите, Ибрагим-бей, — притворно ахает помощник, бросает стремянку и кидается на помощь своему боссу.

— Чтоб тебе пусто было, шайтан тебя побери, — стонет Ибрагим, поднимаясь с земли и держась за поясницу.

Мы с Атешем едва сдерживаемся, чтобы не расхохотаться, и тут мой взгляд падает на задравшийся рукав помощника садовника.

Татуировка. Я ее точно где-то видела! Только где?

Дамир

Ненавижу алычу. Вот так как есть говорю: не-на-ви-жу!

Думаете, я вечером попал к Ясмине? Если да, то вы плохо знаете Ибрагима.

Он заставил собрать меня четыре ведра алычи. Четыре!

Кто-нибудь пробовал собрать четыре ведра алычи и не упасть замертво? Я только дополз до своей каморки, в которой меня поселили, упал на кровать как мне казалось на минутку и проснулся утром. И не просто так проснулся, меня разбудил Ибрагим.

С каждым часом, проведенным под его руководством, корзина моей признательности тете Фирузе растет в геометрической прогрессии. Этот старый пеликан явно задался целью выжать из меня максимум, и сегодня я таскаю для теплицы удобрения и грунт.

Немного утешает то, что вчера у меня получилось дать ему стремянкой под зад. Проницательный Ибрагим-бей ни на секунду не обманулся моим фальшивым раскаянием. Но на безупречно-вежливое «Простите, уважаемый бей, пусть останется в прошлом» лишь недовольно буркнул «Пусть останется в прошлом». А больше ничего он сказать и не мог.

Сегодня Ибрагим с утра держится за поясницу и морщится. Правильно, потому что держаться за зад неудобно. Но мне некогда следить за его состоянием, я должен как-то подать знак Ясмине, чтобы она не закрывала на ночь окно.

Яська моя, кстати, ведет себя сегодня очень странно. Несколько раз я ловил ее задумчивый взгляд, которым она оценивающе окидывала мою руку.

Запоздало соображаю, что она могла увидеть татуировку. Я набил тату от запястья до локтя уже после того как мы расстались. Под рубашкой ее не видно, но когда я приехал к ним с Тюльпанчиком в отель, там я конечно был без рубашки. Ясмина даже разглядывала мою татуху и делала вид, будто не замечает, что на ней в узор вплетена буква «Я».

Нужно тщательнее ее прятать. Я не уверен, как Яся отреагирует на мое присутствие, а значит не имею права рисковать. Вот когда проберусь в е комнату, тогда пускай узнает. Там мы будем только вдвоем, и она никуда от меня не денется. А здесь слишком много лишних глаз и ушей.

Вот только скрывать чувства и эмоции в присутствии Ясмины и ее малышки получается все сложнее. Голова сама поворачивается в их сторону как флюгер. А когда тюльпанчик Лале упала с качели, я чуть окончательно не спалился.

Первым подлетел к ребенку, на руки схватил. Еле заставил себя ее отдать, хотелось самому успокоить. Но тогда девочка меня точно бы узнала, так что пришлось ее передать подбежавшей Ясе.

Сегодня я тоже устал, но даже сотня мешков с удобрениями не сравнится с алычой, поэтому к вечернему визиту в спальню Ясмины я готов. После ужина ухожу в свою каморку и жду пока весь дом ляжет спать.

Когда наконец в окнах по очереди гаснет свет и дом погружается в сон, выхожу из своего убежища. Обхожу здание, достаю из кустов заранее припрятанную там стремянку и приставляю ее к окну Ясмины.

Стараясь не шуметь, влезаю на самый верх и осторожно стучу в окно.

— Яся! Ясь, открой! Это я, Дамир.

Вслушиваюсь в тишину, выжидаю пару минут и снова стучу.

— Открой, Ясечка.

За окном мелькает силуэт, и я облегченно выдыхаю. Створка окна распахивается, я перемахиваю через подоконник и спрыгиваю на пол. Оглядываюсь по сторонам — я в спальне Ясмины, в этом нет сомнений. Но где она сама?

Из темноты выступает силуэт, вот только на Ясю он совсем не похож. Переплетенные на груди руки, сведенные брови, поджатые губы. Следом появляется еще один, и это тоже далеко не Яся.

— Доброй ночи, Дамир-бей, — в меня вперяется два выжидающих взгляда. — Как работается?

Что ж, из любого неловкого положения надо выходить с достоинством. Даже несмотря на бороду и рубашку, купленную на местном базаре.

— Благодарю, Атеш-бей, мой босс человек редких достоинств, — наклоняю голову в знак приветствия, — работать с ним одно удовольствие.

— Нам очень жаль, господин Батманов, — вмешивается Доган, — но ваш тандем придется расформировать. У меня только один вопрос. Ибрагим с вами в сговоре? Он знал?

Я не имею права подставлять ни Ибрагима, ни Каана, поэтому отрицательно качаю головой. Четыре ведра алычи это не повод оставлять пожилого мужчину без работы.

— Нет, он ничего не знает.

— Тогда у нас больше нет причин вас задерживать, — холодно говорит Атеш.

— Я не уйду пока не поговорю с Ясминой, — упрямо мотаю головой. Братья переглядываются.

— Вы должны благодарить Догана, что он вас узнал, господин Батманов, — отвечает Атеш, — если бы вас узнал наш отец, вы бы так легко не отделались. Наши законы достаточно жестки в отношении тех, кто посягает на чужое имущество.

— У вас пять минут, чтобы собрать вещи, — безапелляционно заявляет Доган Дениз. — Я отвезу вас в ближайший отель. Надеюсь, будет лишним повторять, что здесь вам не рады.

— А я и не нуждаюсь в вашем гостеприимстве, господа, — буркаю в ответ.

Что ж. Они не оставляют мне выбора. Я украду Ясмину, а вот каким образом я это сделаю, надо хорошо подумать.