Глава 12

— Твоя комната, — Адам ткнул пальцем в запертую дверь на втором этаже. Прямо напротив лестницы. — Располагайся.

— Там хоть кровать есть? — со скепсисом уточнила я.

— Не знаю, — отмахнулся Боннер. — Если Донна не забрала, то есть.

— Прелесть.

Я прошла мимо с каменным лицом и толкнула дверь от себя. Та не поддалась. Покрутив ручку, я-таки прорвалась внутрь и тут же чихнула, вдохнув затхлый воздух пополам с пылью. Поискав рукой выключатель, щелкнула вниз и совсем не удивилась, когда свет не загорелся.

— Ты издеваешься? — уперев руки в бока смотрела, как Адам уходит куда-то вправо, к последней комнате по коридору. — Ау! Там дышать нечем и не видно ни черта.

— Свет, наверное, отключили за долги, — не оглядываясь сообщил мой радушный хозяин. — Внизу у входа комод, там хранились свечи.

— Если Донна не забрала? — спросила, чувствуя, как свирепею.

— Умница. Возьми из подвала маринованный огурец.

Хлопнула дверь, за которой пропал Боннер вместе с чемоданами, и я поняла, что сейчас от него ничего не добьюсь.

Привалившись к стене спиной, я устало вздохнула и, тряхнув головой, пошла вниз. За свечками, тряпками и ведром.

По пути вспомнилось, как обалдела, переступив порог дома. Пол квадратного холла скрипел от каждого шага, стены, выкрашенные в непонятный светлый цвет, явно потускнели от времени, а потолок был “украшен” разномастными трещинками… Несколько предметов мебели вокруг были накрыты пыльными белыми материями, а двери, ведущие в трех разных направлениях, заперты. Дом казался ужасно запущенным, в нем пахло сыростью и пылью, и ни один человек в здравом уме не приехал бы сюда жить, тем более, не привел бы за собой гостью.

И только я хотела высказаться об этом вслух, как заметила стеклянный взгляд Адама. Некромант смотрел вокруг и не видел, потому что был очень далек от настоящего. Я знала такое выражение лица… Так мама вспоминала наш домик на юге, листая старые фотографии, загруженные в визольбомы. Только она при этом улыбалась тепло и искренне, а Боннер сжимал челюсти и вздыхал так, словно вернулся в тюрьму, а не домой.

— Сейчас принесу твои вещи, — вспомнив обо мне, заявил некромант, стремительно покинув холл и не возвращаясь дольше, чем могло потребоваться для озвученных им действий.

За это время я обошла помещение по периметру, касаясь холодных стен и пытаясь хоть немного поделиться с ними своим теплом. Вернувшись к исходной позиции, отдернула в сторону темную гардину, закрывающую одно из панорамных окон у двери. Та поддалась с трудом, и в свете, проникающем теперь в дом, стало видно, сколько в воздух взметнулось пыли.

Я чихнула несколько раз подряд, когда от двери раздалось недовольное:

— Будь здорова.

— Знаешь, когда здоровья желаешь таким тоном и с таким лицом, хочется пойти снять с себя порчу, — огрызнулась я.

Он ответил тяжелым взглядом, после чего вкатил мой чемодан, удерживая в другой руке сумку с вещами.

— Здесь давно никого не было, — проговорил Адам совсем не в тему, снова осматриваясь вокруг. — Не знаю, почему решил остановиться в доме. В гостинице удобней.

— Ты так и не сказал, что здесь произошло, — напомнила я, уловив ностальгическое настроение у хозяина дома и решив испытать удачу. — И кто здесь жил.

— Моя семья. — Он кивнул головой влево и, чуть помедлив, продолжил: — Там большая гостиная, малая гостевая и кабинет отца. Справа кухня-столовая. Прямо санузел, но я не уверен, что все работает исправно. Сверху спальни.

— Много?

— Пять. И шестая — моя.

— А твоя что, какая-то особенная? — ляпнула я, уловив, как он выделил наличие собственной комнаты наверху.

Боннер вскинул брови, посмотрел на меня и, открыв рот, собрался что-то сказать… потом выдохнул и, передумав, понес мой чемодан вперед, к лестнице. Я растерянно осталась стоять у двери, пораженная знаменитым южным гостеприимством.

— Адам, — позвала его, как только тот спустился и взялся за свои вещи, — а мне что делать?

— Что хочешь, — пожал плечами он. — Можешь ходить здесь, смотреть и трогать, что вздумается. Ценное и важное Донна давно вывезла, а мне плевать, что осталось. В машине пакеты с едой, но давай перекусим позже, я устал.

— Кто такая Донна? — затаив дыхание, бросилась за ним по лестнице, гадая, даст ли он ответ или заставит гадать на кофейной гуще.

— Сестра, — донеслось до меня.

— Твоя сестра?

— Нет, твоя! — громко и раздраженно ответил Адам, показывая мою комнату.

Спустившись вниз, я проверила комод и действительно обнаружила там связки свечей со спичками. Удовлетворенно кивнув, отправилась туда, куда тянуло со страшной силой — в большую гостиную. И, уже на подступах к двери, знала, что меня там ждет… Тот самый камин, облицованный голубым мрамором. Стянув ткань, я погладила выпуклую объемную лепнину и медленно подняла взгляд туда, где в неясном свете комнаты, висел семейный портрет Боннеров, явно защищенный магией от выгорания и других повреждений. Я сразу догадалась, кто изображался на картине, обрамленной тяжелой позолоченной рамой.

Супружеская пара стояла в обнимку на фоне цветущего яблоневого сада: статный мужчина — вылитый Адам, только лет на десять постарше и с голубыми, полными жизни глазами и женщина — стройная, красивая и высокая, со сдержанной улыбкой на бледном лице. Оба блондины, как и дети, жмущиеся к ним с обеих сторон. Точнее сказать, обнимала отца девушка лет пятнадцати. Очень похожая на мать, с длинными распущенными волосами и шкодной улыбкой. А вот с другой стороны стоял Адам. Он почти не изменился за прошедшие годы, разве что возмужал и разжился татуировками. Мама обнимала его за плечи, но он не отвечал ей взаимностью, стоя чуть дальше, чем предполагал снимок подобного рода. Держался отстраненно и даже холодно.

Я нахмурилась, приподнялась на цыпочки, коснулась полотна кончиками пальцев и замерла, прислушиваясь к ощущениям. Здесь было сердце дома. И семейный портрет не менялся под натиском времени лишь потому, что в нем и было средоточие силы этих стен. Столько любви, поддержки и нежности исходило от него, что последние сомнения отпали — эти люди, каждый из них, очень любили друг друга. Но почему же тогда Адам стоял отдельно, держась особняком, сторонясь собственной матери?

Спустя пару часов я все еще терзалась вопросами, но уже другого рода: мне хотелось понять, когда кончатся комнаты этого дома? И хотя пока я обошла только первый этаж, его же пытаясь привести в божеский вид, устала как собака. Поснимав ткани со всей мебели в гостиных и кухне-столовой, я вымыла полы, набирая воду в ржавое ведро из колодца. Водопровод сказал мне свое “фи”, брызнув ржавчиной и грозно рыча, больше к нему я не подходила. Окна помыла только в большой гостиной, вставая на стремянку, обнаруженную в небольшой кладовой. Гардины сняла и, вытряхнув часть пыли, сложила в холле дожидаться маг-химчистки.

К моему удивлению, мебель, обнаруженная в доме, вся была качественная массивная и явно дорогая. Когда-то семья Боннеров жила хорошо, не отказывая себе в комфорте.

В кабинет отца Адама я вошла уже без сил, и сразу уткнулась глазами в стену, где, между стеллажами с бумажными книгами, висели старые фотографии. И, чем больше я осматривалась вокруг, тем сильнее появлялось ощущение, будто вошла в ретро-музей. Так, наверное, выглядел кабинет моего дедушки… И, тем не менее, мне нравилось. Особенно порадовал массивный стол по центру из мореного дуба — черный, монолитный и дышащий дороговизной пополам с благородством. Еще один артефакт, передающийся из поколения в поколение, и теперь забытый, брошенный в увядающем доме.

— Кэтрин! — Боннер распахнул дверь раньше, чем я отозвалась. Посмотрев на меня, облегченно вздохнул и выдал неожиданное: — Нашел тебе пару покрывал. Ночью будет прохладно. Я смотрю, ты не скучала.

— Куда там, — я взмахнула тряпкой, зажатой в руке, — надо же было так запустить имение! И почему твоя сестра не приводит его в порядок, вместо того, чтобы увозить отсюда все ценное?

— Не хочет, — просто ответил он, — она отказалась от него в мою пользу.

— Так нельзя, — только и сказала я, подходя к стене с фотографиями. — Скажи, почему тебя почти нет на общих снимках, Адам?

— Слишком много вопросов, — он поморщился, подошел и встал сзади меня. Теперь я чувствовала его запах, кожей ощущала, что он рядом и жаждала хоть какого-то продолжения. Хватило бы даже легкого прикосновения…

И он не разочаровал.

Осторожно расслабив и без того сбившуюся вниз резинку на волосах, снял ее и… сплел простую косу, ловко перебирая длинными пальцами, и пробуждая толпу мурашек на затылке и шее. Замерев от невероятного удовольствия, вдруг подумала, насколько интимным этот жест Боннера выглядел бы со стороны…

Роджер никогда бы не позволил себе ничего подобного. Для него ласка была напрасной тратой времени, хотя в первые годы нашего брака мне казалось все было иначе… Стоило вспомнить мужа, его ментальный контроль и восемь потерянных лет, как очарование моментом пропало, и я отстранилась от Адама, злясь на саму себя, но не в силах продолжить столь близкое общение.

— Идем на кухню, ты, должно быть, голоден, — пробормотала, заметив недовольство на его лице.

Это было странно, бежать от мужчины, который так нравился. И неправильно. Но остановиться и расслабленно продолжить разговор я просто не могла.

И в тот момент вдруг особенно остро осознала, что мне и правда нужен специалист, способный вернуть не только старые воспоминания, но и уверенность в себе. Долго заниматься самокопанием не смогла — на кухню вошел Адам, прислонился к столешнице, провел подушечкой пальцев по вымытой поверхности и вдруг бросил:

— Он неплохо тебя вышколил, да? Я хотел нанять специалистов для приведения дома в порядок, но, вижу, ты и сама справишься.

Я сложила руки на груди, вскинула брови и, старательно сохраняя голос ровным, спросила:

— Что доставляет тебе наибольшее удовольствие: унижать меня или видеть, как я злюсь?

— А тебе? — он вскинул на меня свои черные глаза, и я поняла, что Боннер зол. — Что тебе больше нравится? Если быть дрессированной собачкой, то нужно ли разводиться? У вас был неплохой тандем.

Я молча сверлила его ненавидящим взглядом.

— Нечего сказать? — Боннер не собирался останавливаться. — Ты делаешь то, чего хотел бы твой муж, если бы привез сюда. Он сказал бы — наводи уют и готовь мне. И старайся не попадаться на глаза, ведь у меня много дел. Он выработал в тебе комплекс отличницы и ты готова на все ради дешевой похвалы. И теперь его нет рядом, но ты продолжаешь вести себя так, будто Поук дышит в спину.

Я пожала плечами и уставилась за окно. Там темнело, и мне хотелось спрятаться в этой темноте. Чтобы не видеть Боннера и не отвечать на его провокационные вопросы.

— Кэтрин, — он едва заметно шевельнулся, и я вздрогнула, обернулась. — Я пугаю тебя?

Хотелось сказать ему гадость, крикнуть “Да!”прямо в лицо и убежать в ту комнату, что он мне выделил. Пыльную, грязную, с закрывающейся изнутри дверью… Но я точно знала одну истину — люди не должны бежать, как бы страшно им ни было, особенно от правды, иначе они рискуют перестать себя уважать. А без самоуважения мы превращаемся в пыль под громоздкими сапогами толпы.

— Пугаешь, — максимально честно ответила я. — Потому что постоянно говоришь правду. А в остальном… не больше, чем все остальные мужчины. Похоже, мне и правда нужен менталист-психолог.

Его брови сошлись на переносице, несколько секунд он осмысливал мой ответ, после чего недоверчиво уточнил:

— То есть, тебя гонит не жуткий необъяснимый страх, рождающийся от моего присутствия, не глаза, закрытые тьмой, а просто понимание того, что я — мужчина?

— Какой еще страх? — вскинула брови я. — Мы ведь уже обсуждали это. Я не испытываю ужаса от твоего дара, Адам. Некромант — не самое страшное, что может быть с человеком.

— А что самое страшное?

— Потеря морали, — ответила я. — Насилие над чужими телом и душой. Это страшно. А твой черный дым из пальцев можно пережить, лишь бы ты предупреждал заранее.

Он молчал и смотрел на меня очень странно: с изумлением и недоверием. Потом качнул головой, будто стряхивая что-то и проговорил, отворачиваясь:

— Не нужно больше драить дом. Завтра я найму кого-нибудь.

— Но мне нравится приводить его в порядок, — сообщила я, вставая на его пути. — Это необычный дом, и я чувствую, что ему нужно. Вот если бы ты нанял приходящего садовника — было бы чудесно. И сантехнику…

— Кэт, — впервые на моей памяти Адам сократил мое имя, — ты себя слышишь?

— Прекрасно слышу и отдаю себе отчет в том, что говорю. Я хочу помочь все здесь восстановить, а потом, если ты снова захочешь его бросить, я…

Он вскинул бровь, постучал пальцами по столешнице:

— Ты?..

— Я бы его арендовала.

Снова повисла тишина. У меня сердце, кажется, перебралось в уши и теперь стучало оттуда, оглушая.

— То есть, мне нужно помочь тебе привести мой дом в порядок, чтобы ты потом в нем жила. Правильно? — бледное лицо некроманта не выражало ни единой эмоции, и я в который раз пожалела, что не владею талантом читать мысли.

— Мне хорошо здесь, — кивнула, с трудом проглатывая ком в горле. — Ты переступаешь порог с трудом, пересиливая себя, заставляя войти внутрь. А я чувствую себя на своем месте.

— Звучит неплохо, учитывая, что ты в моем родовом имении.

Он ухмыльнулся, а я почувствовала, как вся кровь из тела устремилась к голове, заливая шею, щеки и, кажется, даже лоб.

— Я просто…

— Подумаю, — прервал меня Адам. — Решим первостепенные вопросы и вернемся к этому разговору.

Я облегченно вздохнула, что не укрылось от насмешливого взгляда некроманта и потянулась к пакетам с едой. Благо, Боннер набрал полуфабрикатов в маг-заморозке, не нуждающихся в холодильнике, иначе им давно пришел бы конец.

Приготовление ужина и сам процесс поглощения еды прошел вполне мирно. Адам сообщил, что его сестра заедет за нами завтра с утра, после чего мы вместе отправимся в место, где есть отличные менталисты-психотерапевты. Ее знакомый специалист согласился поработать со мной несколько раз в неделю, если поймет, что есть такая необходимость. Кроме того, Боннер несколько раз спросил, при мне ли подаренная пуговица и предложил завтра вечером съездить и посмотреть дом, оформленный на моего мужа. Я на все соглашалась и ловила на себе его новый задумчивый взгляд, удивляясь совершенному отсутствию хамства или попыток поддеть меня словом.

Затем он магией нагрел несколько кастрюль воды, с помощью которой мы и приняли душ. Каждый по очереди.

Перед тем, как разойтись по своим комнатам, некромант вынул из пакета небольшой блестящий пакет, набитый карамельками, пожелал мне выспаться и, сунув теплые покрывала с парой толстых свечей, удалился к себе.

И вот, стоя в комнате возле распахнутого настежь окна, за которыми без устали пели сверчки, я смотрела на добротную двуспальную кровать с хорошим, но сильно пропитавшимся пылью матрасом, на дубовые шкафы и диван, обитый мягкой уже вытертой во многих местах кожей и недоумевала, как можно было сбежать отсюда? Почему?

А еще я слушала дом. Он скрипел и “говорил” со мной, пробуждая дар и подавляя усталость. Пришлось силой подавить в себе новый порыв броситься за тряпками и начать отмывать все вокруг. Переместившись на кровать, я вынула из сумочки визофон, убедилась, что никто не звонил и собралась уже устраиваться на ночлег, когда услышала тихое тиканье из-под подкладки.

“Любопытство — губительная штука”, — говорила я себе, распарывая маникюрными ножничками тонкую ткань и предвкушая повторную встречу с вещами из тайника супруга.

Первым в моей руке оказался старый фонарик, и я выложила его рядышком, на кровать. Следом попались часы. В неясном свете свечей они выглядели необычно, словно имели чуть заметную голубоватую подсветку. Как завороженная, я смотрела за шагающей вперед секундной стрелочкой… Тик-так-тик-так… И сердце стучало в такт, и дыхание подстроилось, участившись.

В какой-то момент я приложила их к собственному запястью, и обнаружила, что они мне идут, несмотря на мужской фасон. Только вот время немного отставало и, сверившись с визофоном, я решительно подкрутили заводную головку. Часы встали, оглушив тишиной.

Нахмурившись, я прислушалась к дару — ничего, вещь работала, больше того — сейчас от нее просто разило магией. И, в тот самый миг, когда, пожав плечами, я собиралась отложить часы в сторону, кто-то прошел мимо моей комнаты.

Жалобно скрипнули доски, и еще раз…

— Это Боннер, — шепнула я, чувствуя себя деревянной куклой, не имеющей возможности шевелиться.

Облизнув пересохшие губы, рванула к выходу, схватив старый фонарик и включая его на ходу. Со страхами нужно бороться! Или я посмотрю им в лицо, или они сожрут меня изнутри.

Моя дверь открылась на удивление тихо, а вот фонарик не пригодился. Там, за пределами комнаты, было светло, как днем! Снова скрипнул пол — уже где-то внизу, а после раздались частичные отголоски женского голоса:

— …наверху. Сходи…

Моргнув, я открыла глаза уже в темноте, сжимая в руках старый фонарик и буквально холодея от ужаса.

“Тик-так, тик-так”, — заговорили часы, и этим меня пробудили. Освещая дорогу фонариком, я добежала до двери Боннера не помня себя от страха. Толкнув ее от себя, вбежала внутрь и тут же оказалась схвачена намертво. Кажется, я визжала, и сильно….

— Успокойся, Кэтрин! Кэти!! Да что с тобой?! — голос Адама пытался стать моим голосом разума. Не выходило. Я еще металась из стороны в сторону, когда он, на миг отпустив, схватил за плечи и ощутимо встряхнул. Клацнули зубы, едва не отвалилась родная челюсть, зато помогло.

— Это ты, — выдохнула, увидев наконец, что передо мной Боннер. И тут же бросилась к нему на шею, прижимаясь всем телом. — Там кто-то был! Внизу… Я тебе клянусь. И свет горел!

— В доме никого, кроме нас нет, — он гладил меня по спине, по голове, крепко обнимая и даря чувство защищенности.

— Откуда ты…

— Проверяю прямо сейчас. Здесь только мы. — Он немного помолчал, прислушиваясь к моему сбитому дыханию и предположил: — Дом старый, впечатлений много — возможно, тебе приснился кошмар?

Я уже и сама не знала. Только вот уходить из надежных некромантских объятий совсем не хотелось. Казалось, сделай я хоть шаг назад, тут же умру от разрыва сердца.

— Кэти, — голос Адама изменился: все такой же успокаивающий и спокойный, но в нем появились нотки чего-то еще…нехорошего. — А что ты делала перед тем, как появилось видение?

Он больше не называл произошедшее кошмаром.

— Ничего особенного, — шепнула я, пытаясь припомнить в деталях, чем занималась. И бледнея от понимания…

— Ложь, Кэти, — его руки продолжали гладить мою напряженную спину. Замедляясь, усиливая нажим. — Слышишь? Кажется, само время отсчитывает секунды для неумелой лгуньи, намекая, что пора исправиться и сказать дяде адвокату правду.

Я забыла как дышать. Часы… Чертовы часы тикали, судорожно сжатые в моей руке. Замерев, подбирала нужные слова и объяснения. О да, они намекали, буквально вопили, что я — идиотка, небрежно воспользовавшаяся чьим-то артефактом, теперь снова излучающим легкое голубоватое свечение. Непроверенным, украденным артефактом.

— Мне не спалось — начала я, немного отстраняясь от крепкого теплого надежного тела потрясающе пахнущего мужчины. Он не противился этому, напротив, отпустил без колебаний и тут же сложил руки на груди, натянув на лицо маску вежливого интереса. Только в глазах буйствовала тьма. Я видела это, потому что чертов фонарик — тоже украденный — продолжал освещать комнату.

— Слушаю, Кэти, — подбодрил меня некромант, одобрительно кивая. — Мне вот тоже не спалось, и я читал. А ты?..

— А я вспорола подклад сумочки и вынула вещи, взятые из тайника Роджера.

Меня пробрал озноб, и я протянула Боннеру “контрабанду” с севера. Тот даже не подумал принять мой щедрый дар.

— Это те самые вещи, из-за которых вскрыли вашу супер защищенную квартиру и перевернули все вверх дном? — будто невзначай, задумавшись, уточнил Адам.

Я пожала плечами и, помедлив, кивнула.

— Те, из-за которых, предположительно, пришлось исчезнуть твоему мужу?

— А э-э… Да.

— Которые спрятаны в квартире Стэфани Кирк? — закончил Адам, и лицо его все-таки отразило бешенство, поднимающееся изнутри.

— Да, это они! — выпалила я, тряхнув перед его носом этими чертовыми находками. — Забирай.

— К чему они мне? — искренне удивился Боннер. — Только ненормальный будет прикасаться к вещам, пропитанным чужой магией, без должного осмотра и понимания, что они из себя представляют.

Шах и мат. Ну, почти…

Да, я признавала свою вину, но только за последнюю ложь. Потому что вещи не представляли собой прямой угрозы. Уж мне ли не знать? Щелкнув фонариком, я погрузила нас в темноту, освещаемую только обманчивым светом луны в открытом окне. Так было легче говорить.

— Я артефактор, Адам, — шепнула тихо, тщательно подбирая слова — и просто не могу пройти мимо. Или не взять их в руки, как ты. Подобные вещи мы чувствуем. И к “плохим” не прикасаемся, находя иные пути оказания помощи. Но, как правило, для артефактора нет “плохих”, потому что мы для них — лекари. Они притягивают, просят, рассказывают и… повелевают нами, если можно так сказать. Манят, зовут. Некоторых сводят с ума. У меня не было практики много лет, и теперь каждый зов — сродни глотку свежего воздуха после душного помещения. Да, мои действия тебе кажутся абсурдными, но иначе я просто не могу.

Взявшись за ручку двери, я собралась выйти в коридор, снова чувствуя безотчетный страх, сковывающий все внутри. Безумно хотелось остаться, но напрашиваться и снова видеть укор в черных глазах было выше моих сил. Лучше вернусь к себе, обдумаю все и…

На плечи легли сильные руки, чуть сжав их и потянув назад. Я отступила от двери, обернулась и задержала дыхание, глядя на смутные очертания лица Адама и ожидая, что он скажет.

Только слов не было. Был мрачный взгляд, складка между бровей, кивая линия губ… А потом он взял меня за руку и повел за собой. Через одну комнату в другую, где и нашлась кровать, застеленная теплыми одеялами. Еще там был огромный стеллаж во всю стену с кучей корешков книг, массивный шкаф и пустой стол, рядом с которым лежала гора белой ткани, еще недавно закрывающей мебель.

— Это твоя спальня? — спросила я удивленно. — Здесь ты провел детство?

— Да. — Он остановился чуть позади меня

— Скажи мне, что комната стала такой после нашествия твоей сестры? — попросила я. Ну не может мальчик вырасти вот здесь, в этой аскетичной обстановке.

— Нет, в мои комнаты она не ходила и не ходит. Никто не ходит.

У меня мурашки пробежали по коже.

— Потому что?..

— Потому что я — некромант, Кэти.

Он стремительно обошел меня, сел на кровать и, уперев кулаки в матрас, чуть наклонился в мою сторону, объясняя:

— Я ведь говорил, что рядом со мной несладко.

— Характер у тебя и впрямь ужасный, — согласилась я, продолжая стоять на месте и разглядывать непривычного Адама, слишком открытого и разговорчивого. — Но родня должна бы привыкнуть к этому после стольких совместно прожитых лет.

— Я почти не жил с ними.

Он вдруг встрепенулся, с силой растер лицо ладонями и уставился на меня с привычной ухмылкой:

— Некроманты не живут с родными, Кэти. Как только у ребенка просыпается дар, его судьба предрешена. Есть две закрытые школы, специализирующиеся на обучении спецов такого рода. Одна из них находится в двухстах милях отсюда. “Гнездо ворона”.

Я глупо моргала, слушая откровения Адама. А он продолжал говорить, и с каждым словом шокировал меня все сильнее.

— В нашем роду не было некромантов почти полсотни лет, а потом родился я, и родители приняли решение вернуться в этот дом, построенный еще моим пра-прадедом. Мы жили на севере, иногда приезжая сюда на отдых, пока не открылись потоки силы.

— И сколько тебе было лет? Когда это случилось.

— Семь, — слишком спокойно ответил Адам.

— И они отдали тебя?! Так просто?!!

У меня в голове не укладывалось, что он говорил.

— Совсем не просто. Родители у нас с Донной были отличные. Но они ничего не могли поделать. Во-первых дар опасен в руках несмышленыша, и нужно много лет учебы, чтобы понять, как его контролировать и приручить. А во-вторых, у некромантов особая энергетика, Кэт. Со мной рядом невозможно находиться дольше пары часов. Никому, кроме мне подобных.

— Но я — не тебе подобная, — заметила, вспомнив, что даже спала с ним в одной постели.

— Знаю. И это удивительно. Как раз об этом я и хочу поговорить с профессором из “Гнезда…” пока ты будешь беседовать с менталистом.

Сделав несколько шагов в сторону, я положила часы и фонарик на подоконник, вернулась к кровати и села рядом с Адамом.

— А что происходит обычно? Если пробыть с тобой дольше пары часов.

— Всякое, — пожал плечами некромант. — Раздражение. Злость. Хочется кричать, рвать и метать, пустить в ход кулаки… Чем теснее контакт — тем хуже. Даже самые спокойные люди тяжело переносят нас.

— Но как же? — удивилась я. — Я видела некроманта-телохранителя!

— Значит, с очень слабым, почти незначительным даром. Ему повезло. А мне нет. Даже в школе у меня была отдельная комната, настолько велик негативный фон.

Я задумчиво прикусила губу, уловила на себе его взгляд и тоже повернулась.

— Поэтому твоя комната так далеко от остальных?

Он обвел взглядом помещение, усмехнулся и кивнул.

— Поэтому. И поэтому тебе лучше держаться подальше. Я заметил, что перепады твоего настроения участились.

— Заметил? — я вскинула бровь и вдруг улыбнулась.

Вообще хорошего в его словах было мало, но мне вдруг стало очень легко. Потому что он поделился со мной своей тайной и она многое мне прояснила. Про его замкнутость, противный характер и отношение ко мне.

— У тебя очень узкая кровать, — вдруг сообщила я, четко понимая — сегодня я никуда отсюда не уйду. Пусть хамит, пусть гримасничает, если хочет. Только не убегает и меня не гонит. Потому что одной страшно… Да, только поэтому. — А матрас хороший. Удобнее, чем у меня.

— Тогда ложись, — предложил он, как-то слишком спокойно. — Я посплю на диване, в соседней комнате. Так надежнее.

— Для кого? — вскинула брови я.

— Кэтрин, прекрати, — Боннер поморщился и тяжело вздохнул, отчего я вдруг почувствовала себя глупой навязчивой девочкой, пытавшейся соблазнить мужчину, у которого на меня не было планов. Совсем никаких. — Ты устала…

— Ты, как всегда, прав! Я пойду к себе, — сообщила, поднимаясь и не желая слушать продолжение. — Прости, что вбежала вот так, со своей истерикой. Нужно будет осмотреть артефакты при свете дня и повторить эксперимент. Позже, конечно.

Я нарочно переводила тему, при этом старательно делала независимый безразличный вид. Мол, успокоилась, приняла к сведению замечания, ушла.

И так бы все и было, наверное, не поднимись Боннер следом, не разверни меня резко к себе и не уставься своими черными глазами, проникающими в самые глубины моей души. Он был зол, но голос звучал ровно:

— Ты что, не понимаешь? — проговорил, сильнее сдавливая плечи, — я только что перед тобой разделся, оголил прошлое, чтобы дошло! Со мной рядом не менее опасно, чем с твоим Роджером. И чем я буду лучше него, если осознавая это, сделаю с тобой все, о чем мечтаю?

Я приоткрыла рот, собираясь сказать, что Роджер вовсе не мой, а потом заслушалась. Что он там сказал?

— Мечтаешь? — повторила, невольно вычленив самое понравшееся слово во всем его монологе.

— Кэтрин, — он вдруг усмехнулся и неожиданно ласково провел большим пальцем по очертаниям моей скулы, плавно переместившись на все еще приоткрытые губы. — Услышь меня… Что ты творишь?

Не знаю. Просто касаюсь тебя в ответ.

Впервые за очень долгое время мне совершенно не хотелось задумываться над собственным поведением и приличиями. Ну а слова Адама про опасность меня ни капли не тронули. Я ведь спала с ним в обнимку, я ухаживала за ним несколько дней, ночуя рядом. И на людей при этом не бросалась, а напротив, становилась спокойнее и чувствовала себя лучше.

Поэтому когда этот благородный рыцарь-недотрога попытался снова отстраниться, я подалась вперед, сама коснувшись его губ. Мягко, осторожно, с ожиданием. Оттолкнет или?..

Замер, как изваяние, напрягся всем телом, чтобы несколько бесконечных мгновений сводить меня с ума неизвестностью. Но все окупилось сполна стоило мне качнуться назад.

— Кэти, — выдохнул, впиваясь в мой рот, грубо, напористо, неистово. — Куда? Теперь уходить поздно…

Ладонь Адама оказалась на моем затылке, не давая разорвать связь, соскальзывая на шею и ниже. Вторая его рука бессовестно стягивала с меня шорты, проникая под них, прижимая к его паху и позволяя ощутить всю силу нежелания. Нежелания расставаться со мной. Я удовлетворенно вздохнула, растворяясь в собственных ощущениях и понимая, что нужна ему не меньше, чем он мне. Возможно, только сейчас, а завтра мы все забудем… Если это возможно забыть.

Подхватив на руки, Боннер сделал несколько шагов и уложил меня на кровать, после чего стянул с себя футболку и шорты. Не торопясь, глядя на меня в упор голодным многообещающим взглядом.

Стоило ему вернуться ко мне, нависая сверху, я тут же вскинула руки и зарылась кончиками пальцев в его светлые волосы и потребовала новый поцелуй. Жгучий, томительный, распаляющий. При этом Боннер продолжал с упоением изучать мое тело, выгибающееся навстречу. Его длинные пальцы пробрались под футболку, подняли ее выше, стянули вниз кружевной лиф и коснулись самой чувствительной точки на груди. Чуть сжали, погладили, помассировали и вдруг бросили свое занятие, вырывая из моего рта стон разочарования.

— Адам, — шепчу, вкладывая в имя мольбу. Не останавливаться, не медлить…

Мне слышится его дыхание, сбитое, громкое, отрывистое. И вот на кончике груди смыкаются губы, совсем недавно терзающие мой рот. Наслаждение накатывает взрывной волной, и я сама забываю, что нужно дышать. Пока не чувствую, что вот-вот попрощаюсь с легкими.

Вздох выходит рваным и захлебывающимся, я тону в собственных чувствах, когда кончик его пальцев, до этого прогуливающихся по моему животу, касается меня внизу. Он двигается быстро, но нежно, и я, запрокинув голову назад, начинаю громко протяжно стонать, не в силах скрыть удовольствие. Снизу, по животу к груди тянутся невидимые нити удовольствия, разливаясь током по венам, пальцы двигаются быстрее, заставляя выгнуться дугой и зайтись стоном-мольбой, но достичь пика наслаждения мне не дают.

В то время, как я протестующе качаю головой и кусаю губы, руки Адама окончательно избавляют меня от одежды снизу, подхватывают ноги под коленями, заставляя развести их в стороны, и обвить их вокруг него… уже готового ворваться внутрь.

Быстро, сильно! Толчок, затем другой и сразу следующий. Не прекращая напор, только увеличивая его, задавая ритм моему сердцу. И ощущения, только что потерянные, возвращают в состояние неистовства. Я сама подаюсь навстречу, обхватываю его голову руками, тяну на себя, приподнимая бедра навстречу его мощи. Наши взгляды встречаются всего на миг, я впиваюсь ногтями в его спину и Боннер стонет: хрипло, громко. И снова врезается в мои губы, чтобы смять их томительным жарким поцелуем, запечатлеть свой след на мне.

А я глажу его плечи, кожу, горящую огнем и не могу насытиться происходящим, желая только одного: продлить это единение как можно дольше. Но тут нас обоих накрывает оргазм, такой острый и сильный, что я вырываюсь из плена губ Боннера и почти задыхаюсь, мечась под ним в постели, сбивая покрывало под собой и, наконец, выгибаясь, чтобы увидеть его взгляд, услышать свое имя и ощутить невероятную будоражащую дрожь внутри, пронизывающую все тело, а затем падаю назад, без сил, почти без чувств… Пустая и бесконечно счастливая. Миг, и он наваливается сверху, тут же перекатываясь на бок и прижимая меня к себе.

Мы больше не говорим в ту ночь, и я почти сразу погружаюсь в спасительный сон, где не нужно слов, не нужно объяснений и никто не думает о том, что правильно, а что нет.