Эпилог

Дописываю отчёт по работе и поглядываю на пионы за верандой. Уже распустились, красуются. Ещё несколько строчек, и можно устроиться в плетеном кресле, подогнув под себя ноги, выпить чаю с бергамотом.

Разве не чудесно?

За год я успела привыкнуть к этому дому, к цветам под окном, а вот к тому, что я бабушка, всё ещё привыкаю. С соседнего участка доносится требовательный плач. Внучка проснулась. Несколько месяцев назад Лёля родила дочку, и теперь у них всё подчинено маленькой девочке, которая даже разговаривать пока не умеет. Назвали Лидой.

Иногда прихожу помочь, а сама сижу и любуюсь, как моя дочь носит ребёнка на руках, поправляет сползший носочек, целует крошечную пятку. Хочется обнять сразу обеих. И ещё сказать Лёле, чтобы не торопила время.

Только она и без меня это знает.

Артур теперь весь в работе. Купил машину, делает ремонт в дедовском доме на свои деньги и с удовольствием показывает, что уже успел закончить. Организовывает собственный бизнес. Его Анечка теперь работает медсестрой. Они планируют свадьбу, а я стараюсь не мешать молодым непрошенными советами.

Иногда даже получается.

Оксана тоже обзавелась домом. На месте той развалюхи на окраине теперь стоит новый, построенный с нуля. Небольшой, но весьма уютный. Деньги я ей отдала, а дальше она уже занималась всем сама. Как же она им гордится! Приезжает на чай, показывает фотографии и может долго объяснять, почему выбрала именно такие окна.

У неё родился мальчик. Она нашла себе удалённую работу, нянчит сына и даже познакомилась с каким-то мужчиной. Подробностями я не интересуюсь. Захочет, расскажет. Ей нравится самой решать, как жить, и без материнского вмешательства сестра стала совсем другой. С ней теперь можно просто посидеть за столом, посмеяться и поговорить без оглядки на неприятное начало родственных связей.

Валентине дали десять лет. Со мной она больше связаться не пытается, а с Оксаной изредка общается. Радости сестре эти разговоры не приносят. После них она долго молчит, и даже чай порою оставляет нетронутым. Зато чем реже мать появляется в её жизни, тем чаще я вижу Оксану довольной собой.

Когда мы забирали её из роддома, она вышла с малышом, посмотрела на наши улыбки, на цветы и вдруг разрыдалась. Гордей забрал у неё сына, и сестра тут же обняла меня, тесно и неловко, всмятку придавив между нами несчастные герберы.

– Прости меня, Лида. За всё прости. Я ведь всегда мечтала, чтобы у меня была такая сестра, как ты! – всхлипывала она, заливая слезами мою блузку.

Я погладила её по спине. Она рыдала мне в плечо, выплакивая то, что накопилось, а я смотрела, как Гордей осторожно поправляет уголок детского одеяла. Цветочная бумага мялась у меня под рукой.

– Ну всё, Оксан. Поехали домой.

Она кивала, но разжимать руки не спешила…

Слышу подъезжающую машину и улыбаюсь ещё до того, как выглядываю в окно. Гордей. Приезжает каждый день, я даже ключи ему дала, чтобы не отрывал меня от работы звонками в дверь.

Заканчиваю строчку. В прихожей звякает связка, раздаются шаги.

Поднимаю голову. Он стоит передо мной с букетом поздних ландышей и смотрит так серьёзно, что я невольно перевожу взгляд на календарь в углу экрана. Ничего я сегодня не забыла?

– Что?

– Я устал терпеть.

Букет ложится прямо на открытый ноутбук. Широкие листья накрывают клавиатуру, и аромат цветов окутывает меня с ног до головы.

– Что? – продолжаю недоумевать.

А где он ландыши достал? По лесу собирал, что ли?

– Хватит меня мучить, Лида! – давит Гордей. – Ты же видишь, что я места себе не нахожу?!

– Ты о чём?

Мужчина опускается передо мной на колени и сверлит меня взглядом. Стул у меня на колёсиках, и я придерживаюсь за край стола, чтобы не откатиться от него.

– Вот о чём. О нас. Я буду с тобой до конца дней, ежедневно, еженощно, ежеминутно, только позволь мне обнять тебя… Не отталкивай, не держи на длинном поводке.

Смотрю на его склонённую голову. Так и тянет пригладить волосы на макушке, где они всегда упрямо торчат.

– А разве я держу? Ты сам приходишь…

Он выдыхает, опуская глаза к моим рукам.

– Лида, я давно всё понял, давно, и проклял себя за то, что наделал с нами. Я наказан в полной мере и готов искупать свои грехи до самой смерти, но я хочу хотя бы держать тебя за руку, – и берёт мою ладонь. Пальцы у него тёплые, чуть шершавые. Большим пальцем проводит по костяшкам, и я незаметно придвигаюсь к краю стула. – Обнимать… – подвигается ближе, поднимает на меня лицо.

И что мне с ним делать? Каждый день жду эту машину, прислушиваюсь к шагам. Ставлю на стол две чашки, а потом старательно изображаю, что просто заварила слишком много чая.

Гордей всё еще ждёт, и я закатываю глаза:

– У тебя поздний спермотоксикоз, что ли?

Он коротко рычит и подхватывает меня на руки.

– Гордей!

Но меня уже бросают на диван. Пружинит подушка, волосы лезут в рот. Убираю их, подскакиваю, пока он не успел наклониться, и смотрю на него, сузив глаза.

– Думаешь, так легко тебе всё достанется? Хрен тебе, Новицкий! Сначала поймай!

Подчиняясь какому-то странному порыву, резво выбегаю во двор босиком. Хоты бы дети с соседнего участка не увидели, как дед с бабкой носятся по грядкам…

Слышу за спиной его смешок, быстрые шаги и сама смеюсь, перепрыгивая через край дорожки. Трава щекочет ступни. От собственного хохота бежать толком не получается.

Через полминуты он меня догоняет.

Обхватывает за талию, прижимает к себе, тяжело дыша. Я придерживаю его руки и запрокидываю голову ему на плечо.

– Попалась, Новицкая! Теперь не отпущу.

– Только попробуй, другого шанса у тебя не будет.

Он разворачивает меня к себе. В глазах блестит влага, и улыбка у него выходит растерянная. Такой я её у Гордея давно не видела. Слишком давно.

– Спасибо, родная…

Кладу ладонь ему на щёку, он прижимается к ней губами, прикрывает глаза, а я чувствую под пальцами его щетину.

Ну вот. Наконец-то можно обнять его самой. Не искать повода, не ждать, пока он первый протянет руки. Не прошло и года.

Не прошло и пол жизни.

Прижимаюсь к нему, обхватываю за шею. Как же я соскучилась. Видела каждый день, разговаривала, даже сердилась, что слишком долго сидит. А сейчас совсем не хочется его отпускать.

Гордей целует меня у глаз, в мелкие складочки от улыбки, потом в щёку. Смешно и щекотно, и я прячу лицо у него на груди. Он гладит меня по волосам.

На веранде стоит кресло, в доме ждут недописанный отчёт и цветы, которые надо поставить в воду. Всё успею.

– Пойдём домой, – говорю ему, – цветы надо поставить в вазу. Ишь, разбегался тут.

Он кивает, но ещё немного держит меня в объятиях.

И я не тороплю.