39 глава

39

– Не пойду, Оксана, – подтягиваю плед к коленям.

Ещё минуту назад мы с Гордеем разговаривали и улыбались друг другу, а теперь в мой дом снова незаметно вклинилась Валентина.

– Достаточно, я набеседовалась с этим человеком, – добавляю, глядя, как Гордей запускает посудомойку, – У меня с твоей матерью нет ничего общего, и больше мне не о чем с ней говорить.

Сестра молчит, и я жду уговоров, приготовившись повторить бескомпромиссный отказ, но слышу только её вздох:

– Ну да, я тебя понимаю, прости, что побеспокоила…– произносит она не таким уж убитым голосом, как я предполагала.

– До свидания, – убираю телефон от уха.

Гордей одобрительно кивает и возвращается к посуде, которая не влезла в посудомойку. Я ещё сижу, прислушиваюсь к стуку тарелок. Ладно. Никуда ехать не придётся... Валентину поздно спасать, да и желания нет ни малейшего.

Кладу телефон рядом. От встречи с Валентиной мне не станет легче. Что она хочет сказать? Попросить пожалеть, понять, войти в её положение? Мы это уже проходили. Мне хватило больничной палаты и её кулака возле моего живота.

Смотрю на Гордея, как он расставляет чистые чашки на полку. Всё-таки хорошо, что остался. Не приходится сидеть одной и придумывать, что я могла ответить иначе, попробовать быть мягче и добрее.

Моей доброты эта женщина не заслуживает.

Телефон снова звонит. И опять Оксана.

Беру его и несколько секунд смотрю на имя. Передумала? Сейчас начнёт рассказывать, что я неправильно поняла её мать? Выдыхаю тяжко.

– Да?

– Лида, а можно я завтра к тебе в гости приду?

– Ты?

– Да. Ненадолго.

Перевожу взгляд на Гордея. Он рядом, завтра тоже будет здесь. Если я всё-таки ошиблась в сестре, то принимать её одной не придётся. А прятаться от нее в собственном доме не хочу.

– Ну, приходи.

Оксана благодарит и отключается. Убираю телефон и жду, когда Гордей подойдет ко мне.

На следующий день она приезжает без цветов и конфет. Гордей открывает дверь, я выхожу следом. Сестра здоровается, останавливается в прихожей и смотрит на меня, не решаясь пройти дальше.

– Заходи, раз приехала, – говорю.

В кухне она садится с краю, не придвигая стул к столу, а я устраиваюсь напротив. Гордей остаётся у столешницы, и Оксана поглядывает на него чаще, чем на меня.

– Как ты себя чувствуешь?

– Уже лучше.

– Это хорошо, – она разглаживает что-то у себя на коленях.

Выглядит Оксана совсем иначе, чем в тот день, когда я только ее увидела – уверенности и гонора в ней значительно поубавилось. Причем гораздо раньше даже, чем закрыли ее мать. Значит, надежда на благополучный исход для этой девушки еще не померкла.

Замечаю у нее конверт. Простой, белый, чуть помятый с одного края.

– Что там? – спрашиваю.

Оксана поднимает его и тянется через стол.

– Мама написала и, раз ты не хочешь с ней видеться, попросила передать. Но если не хочешь, можешь не читать…

Конверт остаётся между нами. Сестра кладет его на столешницу, убирая руки под стол.

– Я ведь вчера сказала, что не хочу с ней разговаривать.

– Знаю. Поэтому и говорю, что можешь не читать. Я только передала.

Смотрю на своё имя, написанное аккуратными, крупными буквами. Даже странно, что почерк у Валентины такой старательный. И теперь интересно становится, что она там могла накарябать.

Или может, прислала мне сибирской язвы? Хотя где бы она взяла ее в СИЗО.

Не беру конверт. Он лежит ближе к сестре, и та несколько раз косится на него, а потом переводит взгляд на меня. Никак не дождётся, когда я хотя бы протяну руку.

Гордей ставит передо мной стакан воды. Отпивая, возвращаю его на стол. Сестра выпрямляется.

– Чаю выпьешь? – спрашиваю.

– Не могу, ко мне скоро рабочие приедут разбирать старый дом. Надо ехать.

– Тогда не задерживайся.

Она понятливо кивает и встаёт, придвигая стул. Хочется пожелать, чтобы с домом всё получилось, но Оксана еще раз смотрит на конверт, и я только киваю ей на прощание.

Уходит она быстро, как будто переживает, что я передумаю насчет денег. Слышу, как Гордей закрывает за ней дверь и возвращается в кухню. Письмо так и лежит на столе, и можно убрать его, даже не вскрывая. Читать я ей не обещала.

Но всё-таки беру.

Бумага плотная, край конверта поддаётся не сразу. Поддеваю его ногтем, вытаскиваю сложенный лист и разворачиваю. Первые строчки написаны тесно, почти без промежутков. Я слегка отодвигаю письмо, чтобы лучше видеть.

«Лида, прости меня, пожалуйста. Прошу тебя, прости. Я понимаю, что ты даже смотреть на меня не хочешь. Пишу и плачу, потому что сама во всём виновата. Нельзя было так с тобой поступать, я это теперь понимаю. Очень прошу, прочитай до конца».

Опускаю лист. Гордей стоит возле стола, но не заглядывает через плечо и не спрашивает, что там. Подождав, снова берусь за письмо.

«Я и про Натана тебе неправду говорила, и дом требовала, и в больницу к тебе пришла с угрозами. Всё было. И отравленные конфеты я принесла, и тому человеку сказала, чтобы покалечил Гордея. Не стану отпираться. Ты меня уже не простишь, наверное, но я всё равно умоляю тебя. Прости, Лида».

Пробегаю глазами признания ещё раз. Ни одного случайного поступка. Она перечислила всё подряд тем же почерком, которым вывела мое имя на конверте.

Перехватываю лист за другой край. Дальше строки идут свободнее, а буквы становятся крупнее.

«Такая вот я плохая, взяла на себя тяжкие грехи, чтобы дать дочери то, чего у неё никогда не было. Кто обвинит меня в том, что я хотела как лучше? Что я хотела быть хорошей матерью и использовала для этого все возможности? У Оксаны ничего хорошего в жизни не было, а я всё пыталась ей устроить. Хотела, чтобы она пожила по-человечески, чтобы у ребёнка тоже все было. Я за нее всю жизнь переживала. Прости меня, я тебя очень прошу. Ты как мать должна понять меня…»

Не дочитывая, складываю лист по прежнему сгибу. В общем, ничего нового. Правильно я сделала, что не поехала в СИЗО, выслушивать это все в лицо.

Гордей чуть отступает, пропуская меня к мусорному ведру. Поднимаю крышку и бросаю туда письмо вместе с конвертом.

Возвращаюсь к нему, смотрю в глаза.

– Да, ты прав. Ей и правда кирдык.

Он делает шаг ко мне, смотрит сверху-вниз и берет за руку, мягко сжимая мальцы своей сильной ладонью.

– Ей да, причем давно. А нам?