38 глава

38

– Мне воды, Лёль.

Дочь убирает чайник от моей чашки, а я пододвигаю ее ближе к себе. Две недели спустя наконец сижу дома, за своим столом. Все пьют чай, а у меня вода, и даже этому рада. Диету пока никто не отменял, зато на мне домашнее платье, ноги в любимых тапочках и можно самой выбирать, когда лечь спать.

Мама поправляет салфетку возле моей тарелки.

– Ты хоть удобно сидишь?

– Мам, я дома. Мне уже удобно.

Артур улыбается, Вениамин подвигает к себе чашку, освобождая середину стола. Мы всё время переглядываемся. Наконец-то собрались без больничной кровати между нами, и никому не нужно высчитывать, когда закончится время посещений.

– Папа где? – Лёля смотрит на часы.

– С минуты на минуту. Обещал морковный диетический торт.

– Морковный? – переспрашивает Артур, кривясь.

– Не переживай, тебе тоже достанется.

Сын делает вид, что только этого и боялся, а я смеюсь и на всякий случай придерживаю живот. Уже легче, намного легче, но резких движений пока избегаю.

Звонок в дверь раздаётся, когда Лёля уже собирается набрать отца. Начинает вставать, но я останавливаю её:

– Сама открою, мне пройтись полезно.

Гордей стоит на пороге с обещанной коробкой. Бережно передаёт ее мне, оглядывая с головы до ног.

– Ну как ты?

– Лучше всех. Заходи.

Улыбаться в ответ он не торопится. Какой-то мрачный и настороженный. Скинув обувь, мужчина достает из кармана сложенный вдвое лист:

– Глянь. Пришли результаты.

Ставлю коробку на комод и беру распечатку. Там названия, строчки, какие-то обозначения. Пробегаю их глазами и возвращаюсь к одной фразе:

Дигоксин… токсическая доза.

Лист выскальзывает, едва успеваю подхватить его за угол. Смотрю на Гордея, потом опять на бумагу. Значит, именно это лежало рядом со мной на больничной тумбочке… между стаканом воды и салфетками. Совсем близко, руку протяни.

– Подтвердилось?

Он кивает, забирая у меня распечатку. Проводит ладонью по сгибу и кладёт лист на комод.

– Приложат к делу. Валентине теперь полный кирдык.

Вспоминаю отстающий целлофан, на который он ещё тогда обратил внимание. И Оксану с мокрой салфеткой в руке. Предупредила ведь.

Поздно и не сразу, но предупредила…

На Оксану мы заявление писать не стали. Я помню и её наглость, и вещи в моём доме. Но она сумела признать, что натворила, помогла нам. Пожалела, раскаялась, и это было заметно по тому, как сидела у моей кровати, тряслась, рыдала и уже не требовала ничего для себя.

В конце концов, мы с ней дочери одного отца. Родная кровь. А с Валентиной меня не связывает ничего, кроме желания больше никогда её не видеть.

– Лидусь?– Гордей берёт коробку.

– Идём. Нас ждут.

Возвращаюсь к столу, сажусь. Мама спрашивает, что мы так долго, и я показываю на торт.

– Принимала доставку.

Разговаривать при всех об этой бумаге сейчас не хочется. Гордей здоровается, ставит коробку на стол и снимает крышку. Лёля подаёт нож, а Артур придвигает тарелки. Мне достаётся небольшой кусочек, остальным побольше.

Пробую. Вкусно. До чего же простое удовольствие: сидеть дома, есть торт и слушать, как сын спорит с сестрой, много ли в нём морковки. Гордей устраивается рядом, его колено почти касается моего, и я не отодвигаюсь.

Лёля встаёт из-за стола. По пути из ванной она замечает распечатку на комоде, берёт и разворачивает.

– Это что? – смотрит в лист, потом на нас с отцом. – Пап, здесь… Это про те конфеты?

Он кивает, а она дочитывает и садится. Бумага шуршит в руках, и мама вытягивает шею, пытаясь разобрать написанное.

– А когда суд? – спрашивает дочь севшим голосом.

– Пока идут следственные мероприятия, – произносит Гордей. – Насколько я знаю из допроса, Валентина собиралась заказать всех вас, меня и Лиду. Этими конфетами она бы её не убила, но здоровье сильно пошатнуло бы. Короче, женщина пошла во все тяжкие ради того, чего не заслужила. Ну, теперь получит заслуженное наверняка.

Лёля кладёт лист подальше от своей тарелки, а Артур перестаёт крутить в пальцах ложку.

– Всех? – уточняет он.

Гордей поджимает губы и смотрит на меня. Беру чашку обеими руками, делаю глоток, ещё один. Надо же, опять получилось: Валентины здесь нет, а за столом только о ней и говорят. Ну просто звезда.

Мама прижимает ладонь к груди.

– Ну, Натан удружил, а всего-то надо было рассказать по-человечески.

– И что было бы тогда? Мама, ты бы его простила за это всё?

Мать трогает чашку, разворачивая ручкой к себе.

– Не могу сказать сразу, простила бы или нет. Но, по крайней мере, я бы знала. Быть может, посоветовала ему что-то, ведь я его всё-таки любила, у нас была семья.

Мне не хочется спорить с ней, доказывая, что отец тоже боялся, что всё вышло куда сложнее. Мне самой столько раз хотелось спросить у него, почему молчал, и теперь остаётся только догадываться, что он ответил бы.

Кладу руку маме на плечо.

– Если бы да кабы… Что сейчас рассуждать? Нужно справляться с тем, что есть.

Она кивает, Лёля убирает распечатку обратно на комод. Вениамин предлагает долить чаю. Мы ещё сидим, понемногу доедаем торт, но к Валентине больше не возвращаемся.

После чая все неожиданно вспоминают о делах. Лёля с Вениамином начинают собираться первыми, а Артур вызывается отвезти маму. Та немедленно соглашается, хотя ещё недавно собиралась остаться подольше.

– Посуду я уберу, – объявляет Гордей, и желающих поспорить не находится.

Провожаю их с порога. Дочь целует меня, тихонько просит не переутомляться, потом смотрит поверх моего плеча и улыбается отцу.

Ну да. Сговорились.

Это у них теперь постоянный приём: приехать всей семьёй, посидеть, а потом дружно разъехаться, оставив нас вдвоём. Я не против. С Гордеем, как ни странно, мне вполне комфортно. Можно молчать, не придумывать тему для разговора, поправлять съехавший тапок и не думать, хорошо ли выгляжу.

Возвращаюсь на кухню, беру пустую тарелку.

– Оставь, – Гордей забирает её у меня.

– Я донесу до мойки, не в другой конец города.

– А я и до посудомойки. Иди сядь, – он собирает чашки, убирает остатки торта и складывает салфетки.

Пытаюсь хотя бы вытереть стол, но он забирает и тряпку, отводит меня к креслу.

– У меня не руки болели, Гордей.

– Зато наклоняться пока не надо, – усаживает в кресло, укрывает ноги пледом. Поправляю его у коленей, наблюдаю, как он возвращается на кухню и открывает посудомойку. Кружки ставит наверх, тарелки вниз.

Возится с посудой, а я смотрю и улыбаюсь.

– Ты не должен этого делать.

Он оборачивается, держа тарелку.

– И тем не менее. Мне нравится за тобой ухаживать. Я сразу вспоминаю наши ранние годы.

Усмехаюсь.

– Ну да, ради того, чтобы ты их вспомнил, это всё и затевалось, верно?

Гордей опускает тарелку в нижнюю корзину и задерживает на ней руку.

– Ты мне всю жизнь будешь это припоминать?

– Смирись, если хочешь быть рядом.

Смотрит на меня, потом коротко кивает.

– Ладно, уговорила.

Подтягиваю плед повыше и снова откидываюсь в кресле.

Рядом звонит телефон. На экране Оксана. Принимаю вызов. Сестра шумно выдыхает в трубку и начинает говорить торопливо, почти не делая пауз:

– Маме назвали срок, который ей грозит за все обвинения. Она в шоке.

Гордей поднимает голову, оставляет посуду и ждёт, глядя на меня.

– А ты знаешь, – частит сестра, – я с этими конфетами даже рядом не стояла, я думала, она купила их заранее. Потом еще посмеивалась, смотрела на них и говорила, мол, волшебные конфетки нам помогут…

Перевожу взгляд на комод, где лежит распечатка, и я уже знаю, чем именно должны были помочь эти конфеты.

– И, кстати, она звонила только что, – продолжает Оксана. – и слёзно просила, чтобы ты к ней пришла. Она очень хочет с тобой поговорить, Лида. Быть может, в последний раз.