37 глава

37

– Валентина принесла вместе с цветами.

Гордей рассматривает коробку, особо зацепившись взглядом за чуть отстающий край целлофана на углу.

– Заботливая, – добавляю. – Сначала подарки вручила, потом объяснила, что мне всё равно скоро ничего не понадобится.

Он поднимает глаза, и я не хочу опять возвращаться к тому разговору. Валентины здесь нет, а мы все равно только о ней и говорим.

– Ну так что по поводу Оксаны?– спрашиваю.

Гордей пожимает плечами:

– Решать тебе, Лид, но я бы на твоем месте оставил всё как есть. Конечно, если тебе будет крепче спаться и легче дышаться, если ты отдашь ей деньги, то давай, дерзай. В деньгах у нас недостатка не будет все равно.

– У нас? – улыбаюсь я.

Он смотрит на мою улыбку, и я уже жалею, что переспросила. Сейчас опять начну отступать и уточнять, что ничего ему не обещала. Только ведь он пока и не просит.

– Мои деньги – это твои деньги, независимо от того, в каком статусе ты официально находишься. Для меня ты единственная женщина, любимая, та, которой принадлежит всё, что принадлежит мне. Включая меня самого.

Дыхание на мгновенье застревает в горле. Вот ведь, про деньги поговорить хотела, а теперь не знаю, куда глаза деть.

– И что же мне с тобой делать?

– Выздоравливай, потом решишь.

Вот за это спасибо. Придвигаю к нему ладонь, касаясь пальцев. Он осторожно берет её и больше не заговаривает ни о деньгах, ни о нас.

Некоторое время лежу с закрытыми глазами. Не сплю, слышу, как он меняет положение на стуле, стараясь не потревожить меня. Хочется попросить, чтобы сел поудобнее: у него и без того день был тяжёлый. Но стоит пошевелиться, и Гордей наклоняется.

– Что, Лидусь?

– Ничего. Мне удобно.

Он устраивается ближе. До вечера обсуждаем всякую ерунду: жесткий стул и слишком высокую тумбочку, мое желание наконец помыть голову без целого собрания помощников. Я понемногу рассказываю, как здесь проходят дни. Он слушает, даже когда я в третий раз возвращаюсь к одному и тому же.

Потом замечаю, как Гордей потирает шею и одёргивает воротник рубашки.

– Езжай домой. Прими душ, поешь.

– Я успею.

– Ты хоть что-нибудь ел сегодня?

Он пожимает плечами.

– Значит, тем более езжай. Вернёшься потом, – последнее слово вылетает само, и Гордей уже открывает рот, собираясь возразить, но передумывает.

– Вернусь.

Только уходит он не сразу, сначала зовёт медсестру и просит побыть со мной, пока его не будет. Я пытаюсь вставить, что вполне могу полежать одна, и получаю два одинаково неодобрительных взгляда.

– Всё нормально, посижу, – говорит она, придвигая стул.

– У вас же работа…

– Сейчас могу, если что, позову санитарку.

Гордей дожидается, пока она устроится, и поправляет край одеяла у моих ног. Перестаю спорить, ведь после визита Валентины оставаться одной не хочется совсем.

Через пару часов он возвращается в свежей рубашке и с ещё влажными у висков волосами. Медсестра поднимается, освобождая ему место.

От него пахнет пряным гелем для душа. Замечаю этот запах, когда Гордей наклоняется поправить мне подушку, и задерживаю его за рукав всего на секунду. Он смотрит серьезно, ожидая просьбы, но я только отпускаю ткань и устраиваюсь удобнее.

Пусть побудет еще немного.

Мы сидим, пока за дверью не становится тише и я не начинаю зевать посреди фразы. Гордей тоже устал, хоть и старается держать спину прямо.

– А теперь домой спать, – говорю, понимая, что тот и заночевать тут готов.

– Я могу остаться.

– На этом стуле? Чтобы завтра тебя положили в соседнюю палату?

Он пробует улыбнуться, но смотрит на дверь.

– Ночью сюда никого не пустят, – напоминаю.

И всё-таки ему нужно услышать это от медсестры. Она объясняет, что отделение на ночь закрывают, посетителей не будет, а я показываю на кнопку вызова возле кровати.

– Если что-нибудь понадобится, позову. Езжай.

Гордей наклоняется, целует меня в лоб. Не успеваю ни приготовиться, ни решить, позволять ли. Да и не хочется решать.

– Утром приеду.

После его ухода долго лежу, повернувшись к двери. Хорошо бы и сейчас слышать, как он двигает стул, но я все же укладываю ладонь под щеку. Пусть поспит.

Утром Гордей появляется раньше, чем я успеваю соскучиться всерьез. Садится на своё место, спрашивает, как прошла ночь, и я рассказываю, что спала, просыпалась, опять спала. Обычная больничная ночь, и меня почему-то радует, что рассказать больше нечего. Лучше так, чем снова обсуждать Валентину.

Проходит около часа, и в дверь заглядывает медсестра.

– К вам сестра. Просит пустить.

Гордей выпрямляется на стуле, и мы мгновенье смотрим друг на друга. Я вспоминаю вчерашний звонок и её обещание помочь.

– Пусть войдёт, – киваю.

Медсестра отступает, и появляется Оксана. Лицо у нее мокрое, а возле носа краснота. Она пытается что-то сказать ещё от двери, но только всхлипывает, вытирая губы тыльной стороной ладони, и идёт ко мне.

– Лида, пожалуйста… Прости маму. Ну пожалуйста, прости её.

Гордей встаёт между ней и кроватью.

– Подожди. Что случилось?

– Её забрали в СИЗО, понимаете? Она там теперь сидит! – Оксана обходит стул и снова смотрит на меня. – Лида, ну что тебе стоит ее простить?

Подтягиваю одеяло повыше. Вчера я уже видела, как здесь умеют просить, но Оксана даже сесть толком не может: опускается на край стула, тут же поднимается и снова садится, когда Гордей молча показывает ей на место.

– За что забрали?

– Угрозы, вымогательство… я не знаю толком. Она ведь просто хотела, чтобы у меня всё было. По-своему хотела, я же знаю, – салфетка в её руках рвётся. Оксана смотрит на обрывок, сминает его и продолжает вытирать лицо уже кулаком.

– А тот человек, которого она наняла? – спрашивает Гордей.

Сестра поднимает на него глаза и тут же опускает.

– Нашли его тоже. Ну, этого… который уже сидел. Он всё про маму рассказал.

У Гордея напрягается челюсть.

– Что именно?

Оксана трёт нос. Мне хочется поторопить её, и одновременно я боюсь услышать ответ. После вчерашнего хотелось думать, что все ограничилось украденным телефоном и испорченными колесами.

– Она просила его тебя покалечить. Для начала. А там посмотреть на реакцию Лиды.

Проверяю, где его рука, и только потом снова смотрю на Оксану.

– Так и сказала?

– Так он передал. Что сначала покалечить, а там посмотрим, как Лида себя поведёт.

Гордей сидит рядом и могу видеть его целиком, от лица до ботинок, но тревога все равно ворочается внутри ледяной змеёй. Ай да Валентина… Вчера я не зря боялась. Она сидела здесь, наклонялась ко мне и уже знала, чего ждет от своего знакомого.

Чтобы Гордей пострадал, а я стала сговорчивее.

– И после этого ты просишь её простить?

Оксана вскидывает голову, жалко морщась:

– Она же ничего такого не сделала... а я теперь совсем буду одна. Что же мне делать?

– Оксана, – чеканит Гордей, и она зажимает рот ладонью.

Плечи ее дёргаются, и на каждую попытку что-то добавить получается только короткий всхлип. Чуть качаю головой. Гордей поднимается, и я осторожно поворачиваюсь на бок, протягивая руку. Оксана придвигается ближе.

– Посмотри на меня.

Сестра кивает, но смотрит на собственные колени.

– Она же моя мама. Кто у меня теперь будет?

Что тут ответишь? Мама. Та самая, от которой она вчера просила её защитить и без которой сегодня не понимает, как жить дальше.

Касаюсь ее запястья.

– Дыши потише, не торопись.

Она старается. Гордей подает ей новую салфетку, и Оксана принимается вытирать лицо.

– Я не знаю, что делать, Лида.

Чувствую, как её ладонь поворачивается под моей, ища опору. Ещё недавно эти руки хозяйничали в моем доме, помню прекрасно. Но сейчас передо мной сидит беременная женщина и повторяет одно и то же, даже не слыша, что ей отвечают. Она не в себе.

– Не переживай. Мы тебе деньги отдадим, которые отец тебе завещал, отремонтируешь свой новый дом, и всё будет хорошо. А мать тебе не нужна такая. Ты ж сама её боялась, помнишь?

Оксана шумно втягивает воздух, прижимает салфетку к носу.

– Ну да, боялась, – соглашается она, глядя на меня широко распахнутыми глазами, – и сейчас боюсь, но еще больше боюсь остаться одна… что ж, спасибо, Лида, я не заслужила, но спасибо. Кстати… – ее взгляд натыкается на коробку конфет. – Не ешь их.