36 глава

36

Сын не успевает сказать что-то еще, потому что мы слышим в коридоре быстрые шаги.

Гордей появляется в дверях буквально через пару мгновений, и Лёля первой срывается с места.

– Папа, папа, как же так? Как ты, у тебя что случилось??

Мама ахает и отпускает мою руку. Артур уже возле отца, трогает его за плечо, заглядывает в лицо. Вениамин поднимается следом, а я пытаюсь сесть и опираюсь на локти. Живот тут же напоминает, что спешить мне пока некуда.

– Ты целый? – Лёля обнимает отца, отступает на полшага и снова тянется к нему. – Что с тобой было?

– Дайте хоть войти, – просит Гордей, но сам не отпускает дочь, гладит её по спине.

Артур что-то спрашивает одновременно с мамой, а Вениамин придерживает дверь. Они стоят вокруг Гордея, и мне видна только его рука на Лёлином плече. Я вытягиваю шею.

Ну отойдите уже. Дайте и мне на него посмотреть.

Он замечает меня между ними, осторожно отстраняет дочь и идёт к кровати. Лёля держит его за локоть до самого стула, а мама проводит ладонью по его рукаву и зачем-то отряхивает.

Гордей живой. Сам пришёл. Немного усталый, волосы растрепаны, а воротник расстёгнут. Смотрю на него так внимательно, что он даже опускает глаза на свою рубашку.

– Лидусь, всё хорошо.

Киваю, хотя ещё минуту назад не знала, услышу ли от него хоть что-нибудь вообще.

– У меня украли телефон, – выдыхает он, глядя на меня, – а ещё кто-то проколол мне два колеса, и они как раз сдулись прям на второстепенной трассе, где никого не было. И я простоял там несколько часов, пытаясь тормознуть попутку, хоть кого-то, но никто не останавливался… кроме полиции буквально час назад. Вот такая вот история. Простите, если заставил волноваться.

Если.

Пока он стоял на дороге, я лежала здесь и представляла то, о чем даже подумать ещё раз страшно. А он всего лишь стоял на дороге. Без телефона, с проколотыми колёсами, но живой, и никто его не бил, никуда не увозил.

– Мы уже не знали, что думать, – мама садится, прижав ладонь к груди. – Ни одного ответа. У всех телефоны в руках…

Лёля молча гладит отцовское плечо. Гордей накрывает её ладонь своей, а я закрываю глаза и борюсь с дурацкими слезами, уткнувшись в руку. Не получается даже сказать ему, что я рада. В носу хлюпает, вытираю лицо, и пальцы становятся мокрыми. Делаю вдох помедленнее, стараясь выдохнуть через рот.

Кто-то вкладывает мне в ладонь салфетку. Прижимаю её к глазам, слыша, как рядом двигают стул.

– Лида…– Гордей осторожно берёт меня за запястье.

Убираю салфетку, смотрю на него. Теперь он сидит близко, и можно даже коснуться. Я так и делаю: кладу ладонь ему на руку, чувствуя тепло пальцев.

– Вот и ты меня спасла, – улыбается он криво.

Хочу возразить, но сначала приходится промокнуть нос.

– Сомнительное спасение… Ты уже знаешь эту историю с Оксаной и Валентиной, что они наняли какого-то барыгу?

Он кивает.

– Да, знаю. Ну что ж, это был последний гвоздь в гроб Валентины вместе с Оксаной, – рука на моей постели напрягается. Смотрю на его пальцы и вспоминаю кулак Валентины возле моей кровати.

Гордей тоже переводит взгляд на одеяло, потом снова на меня.

– Оксана вроде как в этом не виновата, это она нас предупредила…– говорю и сама удивляюсь, что вступаюсь. Ещё совсем недавно хотелось вообще не слышать этого имени, но ведь я могла сбросить вызов, не говорить с сестрой...

И до сих пор ждала бы, перебирая номера в телефоне.

– Да, я слышал, но она в любом случае беременна, поэтому с неё спрос небольшой, а вот Валентина получит по всей строгости. Полиция с ней уже беседует, ей на этот раз не отвертеться от иска.

– Лишь бы сюда больше не приходила, – Лёля смотрит на дверь.

– Не придёт, – Гордей поворачивается ко мне. – Теперь отдыхай.

Отдыхай. Мне бы научиться заново лежать, не прислушиваясь к каждому телефону. Его рука остаётся под моей ладонью, и я невольно сжимаю её чуть крепче.

Мама замечает и поднимается, собирает со стула свои вещи.

– Пойдемте, дадим им посидеть.

– Мам, я могу ещё остаться, – Лёля наклоняется ко мне.

– Езжай домой, доченька. Ты здесь весь день.

Она смотрит на отца, затем на меня, я киваю, и дочь наконец позволяет Вениамину забрать у нее куртку. Артур задерживается возле кровати, целует меня в лоб и крепко сжимает плечо Гордея. Никому не хочется снова прощаться с ним, даже и на ночь.

Мама у двери поправляет Лёле воротник. Обычно дочь отстраняется от такой заботы, но сейчас стоит смирно. Смотрю им вслед, пока Вениамин не прикрывает дверь.

Гордей и после этого не убирает руку. Я тоже.

В палате непривычно тихо. Можно расслышать, как он дышит и как шуршит ткань брюк, когда он устраивается удобнее. Ещё утром я думала, сколько должна пройти шагов по коридору, чтобы быстрее окрепнуть, а теперь мне достаточно, что он сидит здесь, а не машет проезжающим машинам неизвестно где.

Слишком я привыкла ощущать его рядом.

– Ты так и не доехал до своего филиала?

Он отмахивается свободной рукой.

– Ничего страшного, позвоню, всё сделают и без меня, потом пришлют документы на подпись, не надо было вообще никуда ехать.

– Тебе ведь срочно понадобилось…

– Понадобилось. Только сейчас мне лучше здесь.

Хочется сказать, что мне тоже лучше, когда он здесь, и уже раскрываю рот, но вместо этого поправляю на коленях одеяло. Гордей воспринимает движение по-своему и начинает осторожно вытаскивать руку.

Не пускаю.

Он смотрит на наши ладони, на меня, и молчит, и за это хочется его обнять. Не люблю лишних вопросов, да и сам он прекрасно все понимает.

– Ну, а я думала, что тебе нужен свежий воздух и пространство от меня. Но дело в том, что это пространство сразу же заполняют какие-то мутные личности и происходит какая-то дрянь. Видимо, нам с тобой нельзя быть далеко друг от друга.

Пока говорю, разглядываю его рукав, как будто вижу впервые.

Гордей подаётся ко мне, как будто не расслышав. На лице появляется неуверенная улыбка. Он ждёт, что я сейчас добавлю какую-нибудь колкость.

– Лида, ты что мне такое говоришь?

Машу свободной рукой.

– Не обращай внимания, это я просто переволновалась. Если Валентину посадят или заберут хотя бы в СИЗО, можешь легко отправляться куда душе угодно.

Он опускает глаза. Вот ведь, сама сказала, сама забрала обратно, а теперь сижу и смотрю, как он принимает это моё разрешение уехать.

Но рука все ещё у меня.

Гордей проводит большим пальцем по моей ладони. Может, и не нужно ничего сейчас уточнять? Ни ему, ни мне. Чуть поворачиваю кисть, устраивая ее удобнее в его руке.

Мысль об Оксане возвращается сама. Вспоминаю её торопливую речь по телефону, как она так старалась отгородиться от матери и столько раз повторила, что не виновата. Возможно, в первую очередь спасала себя, но ведь все равно позвонила. Предупредила нас.

– Кстати, тут подумала, может быть, всё-таки отдать Оксане те деньги, которые завещал ей отец, это было его волей, во-первых, а во-вторых, у неё ребёнок, ей же нужно на что-то его растить.

Гордей чуть приподнимает брови. Кажется, вот этого он ожидал ещё меньше, чем моих рассуждений о расстоянии между нами.

– Ты уверена?

– Пока думаю. Потому и спрашиваю тебя.

Он разглядывает мое лицо, и я чувствую, как хочется опять начать оправдываться и объяснять, что ничего не забыла, что все помню. И чем они попрекали, и как вели себя в моём доме, и с какими просьбами пришли сюда…

Только он меня не обвиняет. Даже не усмехается.

– Это слишком благородно с твоей стороны.

– Да, возможно, – киваю, разглаживая край салфетки. Она уже никуда не годится, скомканная и влажная. Кладу на тумбочку и снова смотрю на Гордея.

Оксана могла просто промолчать. Прийти вместе с матерью, потом уйти вместе с ней и дожидаться, чем всё закончится, но сегодня хоть что-то сделала сама, и очень хочется, чтобы на этом и не остановилась.

И я помню, как она смотрела на мать после ее угроз.

– Ну, думаю, папа бы порадовался, – вздыхаю. – Всё-таки Оксану, в отличие от Валентины, действительно жалко. Она всю жизнь была под её влиянием. Неудивительно, что выросло вот такое. Но, мне кажется, ещё не поздно все исправить. Как считаешь?

Мужчина задумчиво переводит взгляд на тумбу, где все еще лежат конфеты от Валентины:

– А это что?