44

Родительский дом — самая надёжная гавань в жизни человека, и я сижу, глотая слёзы, уткнувшись в мамины колени. Время от времени рыдания выплёскиваются из моей груди, сотрясая всё тело. Нашу семью с Андреем мы не сберегли, и уже никогда мы не будем вместе встречать наших детей на пороге нашего осквернённого дома. Сердце сжимается от осознания лютой, ничем неприкрытой правды.

Мать молча гладит меня по голове, даря мне тепло своих рук. Отец с Викой неподалёку жарят мясо на мангале. Мы с ней приехали без предупреждения. Язык не повернулся рассказать родителям обо всём по телефону. Видимо, у меня был настолько потерянный вид, что они поняли всё без слов. В поезде я представляла себе наш разговор и решила, что расскажу родителям о разводе, не вдаваясь в подробности, а в результате вывалила всю свою боль на их посеребрённые сединой головы.

Очень боялась, что осудят и будут склонять к перемирию, но не услышала и слова упрёка. Вот уже несколько дней я отогреваюсь душой возле родительского очага.

Напитываюсь энергией уютного старого дома, вдыхаю ароматы южного сада. Здесь будто остановилось время. Всё это успокаивает, дарит силы принять новую действительность:

Но прошлое не хочет меня отпускать, хотя это теперь лишь странный сон, из которого меня выдернули за шкирку. Я вспоминаю прелесть наших первых свиданий с Андреем. Мою зарождающуюся любовь к нему, и дрожь его рук, когда он держал в ладонях открытую шкатулку с тоненьким золотым кольцом, стоя передо мной на одном колене. Как я смущалась и робела в нашу первую ночь, принимая пылкие ласки Андрея. Как он целовал мой округлившийся живот, как впервые взял на руки Вику, как гордился Яриком, родившимся крепким румяным богатырём.

От всех этих воспоминаний теперь лишь разочарование и опустошение в душе, но они не отпускают. Тридцать лет не выкинешь из жизни. Дышать тяжело, руки немеют, но любви к Андрею больше нет. Его предательство, неприкрытое хамство, когда он диктовал мне условия развода, любовница, вторгшаяся в мой дом — всё это ржавые гвозди, вколоченные мне в самое сердце.

О Сергее я боюсь думать. Мы столкнулись с ним со скоростью летящих навстречу друг другу поездов. За несколько дней водоворот событий так захлестнул меня, что даже не было времени подумать, готова ли я к новым отношениям. Рядом с ‘Сергеем я ощутила себя совсем девчонкой, но мне скоро пятьдесят. Почему он так загорелся мною, на сколько хватит его чувств? Смогу ли я принять ту правду, что из-за его сына развалилась наша с Андреем жизнь, выстроенная по кирпичику.

— Дочь, хватит рыдать, — отец садится рядом с матерью и треплет меня по плечу.

— Ты же у нас боец. Иди умой лицо холодной водой и давайте садиться за стол.

— Да, пап. Иду, — каждое слово даётся с трудом, застревая в горле, как осколки разбитого стекла.

За столом я силюсь улыбнуться. Отрезаю кусочек мяса и отправляю в рот.

— Вкусно, — на самом деле я не чувствую вкуса. Последние дни я просто заставляю себя есть. Мне нужны силы, чтобы жить дальше. Выплакалась, и хотя бы стало легче дышать.

— Обалденное мясо, — мурлычет Вика. — Дедушка, ты сотворил чудо.

— Кушайте, мои хорошие, — отец обнимает мать за плечи.

За воротами останавливается машина, и я роняю вилку из рук. Кто бы это не был, я пока не готова к встрече.

— Хозяева, принимайте гостей! — кричит Андрей так, словно вернулся из недолгой командировки.

— Не открывай, — холодею я от макушки до пят, но тут раздаётся голос Ярика.

— Дед, бабушка, вы дома?

Переглядываемся с родителями. Отец, сжимая кулаки, поднимется, но мать тут же хватает его за руку.

— Только не убивай.

— Была охота руки марать, — Отец проходит к сараю и берёт ведро с крепко разведённым в нём накануне куриным помётом. Идёт к калитке и распахивает её.

— Ну здравствуй, зятёк.

Содержимое ведра летит в Андрея, и Ярик едва успевает отскочить в сторону.

— Дед, ты чего?

— Заходи, Ярослав, к тебе разговор есть, — отец нахлобучивает ведро на голову матерящегося на всю улицу Андрея. — А ты пошёл вон отсюда. Сунешься ещё, вилами в бок дам.

— Я это... Я с отцом... — лепечет Ярик.

— А, ну звони если что. Для тебя двери открыты, — отец захлопывает калитку и словно ничего не произошло, идёт к уличному рукомойнику. Стряхивает воду с руки возвращается за стол.

— Спасибо, пап, — шепчу я.

— Обращайся, — отец принимается за еду, но тут же бросает приборы. — Кусок урода! Ещё посмел являться в мой дом.

— Люди с дороги... — заикается мать, но замолкает под гневным взглядом отца.

— Я не хочу с ним говорить, мам, — опускаю глаза. — Не о чем больше.

— А Ярик? Внук всё-таки.

— Я его не выгонял! — припечатывает дед.

— Лера, я люблю тебя! — доносится вопль из-за забора.

— Да чтоб его! Неси гармонь, мать, — приосанивается отец.

— Я принесу, — срывается с места Вика и приносит деду инструмент.

Отец откашливается, растягивает меха гармони, и его красивый тенор перекрывает все другие звуки.

Не для тебя придёт весна.

Не для тебя Дон разольётся.

И сердце девичье забъётся.

С восторгом чувств не для тебя.

Слушаю отца и вспоминаю как Сергей, напевая казачью песнь, парил меня. Тогда я даже не сообразила, почему это так тронуло меня, а сейчас осенило. Сергей похож на моего отца. Мать прожила с ним, не зная бед. Они столько лет вместе, а до сих пор влюблены друг в друга. И ни о какой привычке здесь речи нет. Вот что значит встретить своего человека. Всё остальное чушь и розовые сопли. Рука сама тянется за телефоном.