Глава 36

Делаю лицо бесстрастным, наблюдая за реакцией членов комиссии. Кто-то недоуменно переглядывается. Кто-то дергает бровью в недоверии. Кто-то кусает губы, тщательно обдумывая услышанное. Ефимова потирает переносицу.

Хладнокровие дается мне нелегко. Утомительное ожидание скреплено с внутренним напряжением; мы с Мироновой как две оцепенело застывшие точки в электрической цепи: есть заряд? Нет?

Кто бы мог подумать, что мы снова окажемся в одном силовом поле?

Маша чиркает по мне клейким взглядом. Выглядит прекрасно: деловито, непринужденно, элегантно. Но мне открыто то, что незаметно стороннему наблюдателю: голова слегка откинута назад, подбородок вздернут, словно Маша готова бросить вызов всей комиссии, при этом ладони ее сжаты в кулаки, а грудь вздымается так плавно и медленно: Миронова насильно сдерживает дыхание, вымученно успокаиваясь.

Ее можно понять. Во-первых, она вынуждена открыто принять мою сторону, что ей встало поперек горла. Во-вторых, ее профессиональные навыки и компетентность благодаря сложившимся обстоятельствам теперь стоят под большим вопросом. А это дополнительный повод ненавидеть меня чуточку сильнее. Так что Миронова, может, и хотела бы меня цапнуть побольнее, но она не дура. В ущерб себе этого делать не станет, поэтому оказать мне поддержку она просто обязана.

«Какая ловушка, да, Маша?» — спрашиваю ее одними глазами.

— Олег, — обращается ко мне один из членов комиссии. — Вы понимаете, что ненадлежащее исполнение своих профессиональных обязанностей и порочащие честь и достоинство адвоката поступки влекут за собой должные последствия?

— Естественно, но ничего подобного с моей стороны не возникло.

— Многие из нас видят несоответствие ваших слов и фактов.

— Или просто у моего несостоявшегося клиента разыгралось воображение.

— Ну а как Комиссаров должен был реагировать?! — взрывается Артем Подгорный. Он слывет дебоширом и ершистым задирой. Но это не умаляет его профессиональных заслуг и влияния. — Вести дело Извольского и дальше? Потихоньку доводя его до маразма?! Или он должен был проиграть в угоду женщине? Ну, чтобы не обиделась? Вы сами-то вдумайтесь!

— Вопрос не в этом, Артем Андреевич. Жалоба главным образом подана на разглашение информации.

— Хоть кто-то вам указал на реальную утечку информации? Вам адвокат противоположной стороны открыто заявил, что не было ничего подобного! Чушь какая! По-вашему, Миронова не в состоянии закрыть это дело самостоятельно?! Без подачки не обошлось?!

— Артем Андреевич, — старается мягко, но строго утихомирить возмущенного коллегу Ефимова. — Умерьте пыл.

— Нет, а как каждый из вас бы поступил?! Здесь же и так видно, что жалобу состряпали из того что было! Так на любого из вас можно донести! И каждый даст пояснения!

— А кто открыто расскажет о фактах передачи информации?! — берет слово другой член комиссии — Брановский. Мужичок в годах, он всегда носит только светло-серые костюмы. Даже когда это не соответствует дресс-коду. — Кто докажет, что этого не было! Мы должны исключить возможные прецеденты!

— Кто-то должен доказать виновность Комиссарова во вменяемом ему проступке! Вот и все! И ни одного умельца такого не нашлось! Комиссаров первоклассный адвокат! И даже если бы в его случае действительно имел место сговор, то уж он-то бы сумел прикрыть свою задницу официально! — заливается Подгорный. — А так как у нас ничего, кроме домыслов, нет, за что лишать Олега статуса? На любого пальцем покажи, можно кучу таких жалоб состряпать! Конкретно где? Письма, СМС, запись разговоров, видео? Нет ничего! Потому что записульки вшивые поналяпают как обычно! От работы отрывают! — он рассерженно взмахивает рукой. — Мне лично ясно, что Олег разорвал договор с Извольским, чтобы не создать неприятный инцидент! Но все равно раздули! Ни одного прямого доказательства! А иметь он может, кого хочет, что вы к мужику в постель лезете! Захотел эту, захотел ту! Привет! Жалоба! Конечно, муж недоволен и будет стараться добить как сумеет! Что тут обсуждать-то вообще?! Я по… — приподнимается.

И не успевает он договорить слово «пошел», как Ефимова уже тут как тут:

— Мы все услышали ваше непоколебимую позицию, Артем Андреевич. И примем ее во внимание. Еще кто-то хочет задать вопросы или высказаться?

— Давайте расходиться, здесь все ясно, — предлагает Кротов, член комиссии с морковного цвета волосами. — Обиженный супруг. Это почти как завистливый коллега. Кстати, Олег, а что там за весьма интересные подробности про ошибки в протоколе? Говорите, вы узнали об этом не сразу?

— Когда подготовка шла полным ходом, — вновь поясняю я, — после этого и выплатил Извольскому компенсацию.

— А вам известны подробности этого, Мария Андреевна?

— Я впервые об этом слышу, но досадное недоразумение очень забавно. Представляю, как удивился Олег.

— На этом собрание объявляю завершенным. Олег Романович, Мария Андреевна, больше мы вас не задерживаем. Мы посовещаемся и направим вердикт Совету адвокатской палаты. Хорошего дня, — заканчивает встречу Ефимова.

Мы с Мироновой вместе выходим в коридор.

Останавливаемся друг напротив друга одновременно.

Ситуация немного странная и давящая. Но… наверное, мне нужно ее поблагодарить за содействие.

И ведь да, наверное, стоит, но я лишь молча ее разглядываю. И искренне поздравляю:

— Ты отлично справилась с разводом Извольской. Я в тебе не сомневался.

Слегка наклоняю голову.

— Признайся. Ты ее ко мне отправил? — Маша дергает бровью, высокомерие и насмешка в ее голосе неискоренимы. Они и раньше царапали слух, теперь же набрали яркости и неизмеримой язвительности.

— Нет. Я с ней лично не общался в начале процесса.

— Неужто все, что ты рассказывал за дверью — правда?

— Безусловно.

— Надо же, Комиссаров. Тебе настолько нужна женщина, что ты готов отказаться от победы и пошатнусь свое неподъемное реноме?

Я лучезарно улыбаюсь в ответ. Она даже не представляет, насколько права. Даже не представляет…

— Ради женщины, которая мне нужна, я готов отказаться от многого. Но хорошо, когда отказываться не приходится. А ты?

— Что… я? — недоумевает она.

— Ты все так же настолько любишь себя, что ни одному мужчине рядом не находится места?

— Сволочная у тебя натура, Комиссаров.

— Приходится держаться. Тем более что кто-то всегда готов подставить подножку. А я, смотри-ка — до сих пор не упал. Как бы ты ни старалась.

— Я ничего не сделала, Олег. В эту яму ты угодил сам.

— Но именно ты виртуозно надоумила Извольского подать жалобу. Только немного просчиталась.

Ее глаза округляются от недоверия. Она не в курсе, что мне известно об их коротком разговоре, но Извольский не умеет держать язык за зубами. Он очень жадное, кичливое, надутое и тщеславное трепло.

— Я ничего не сделала.

— Точно. Это ты умеешь. Делать, ничего не делая.

— Ты предвзят. И вообще должен быть мне благодарен. Разве не я отстояла имущество Ольги Извольской? А планы на нее, как я погляжу, у тебя далеко идущие, — язвит Миронова. Со мной она иначе не умеет. Каждый наш разговор получается таким.

— Как вы, оказывается, схожи с бывшим мужем Ольги, только о деньгах и думаете. И еще о своем «реноме», — продолжаю я, нисколько не стесняясь в выражениях. — Пожалуй, из вас двоих выйдет отличный тандем.

— Грубиян ты. Хотя должен быть мне благодарен. А так ты хорошо устроился. И дело не проиграл. И имущество в семье останется, да?

Она глядит свысока, хоть ей приходится задрать голову вверх.

— Неприятно тебе, наверное, Маш. Доброе дело сделала для меня.

Она уже, ухмыляясь, почти отворачивается, но бросает из-за плеча:

— Понятия не имею, как тебя жена терпела. С твоим сквернословием. Правильно сделала, что изменила тебе, — жалит Миронова.

— Будучи беременной? Я не сомневался, что ты оценишь.

— Что?!

Маша резко разворачивается и шагает обратно. Вплотную ко мне.

— Ой, только не надо напускать на себя такой непонимающий вид.

Я лишь отмахиваюсь, проверяя, который час. Разговор по душам с Мироновой не входил в мои планы.

— Я не знала, — прошибает она. То ли искренностью. То ли циничностью. — Олег, я правда не в курсе была.

Пожалуй, я только дал ей еще один повод с торжеством потереть ладони и позлорадствовать.

— Забудь. Это ничего не меняет.

Хочу уйти, но она останавливает меня, уложив пальцы на мое запястье. Я недовольно сбрасываю ее руку. Не могу относиться к ней бесстрастно. Знаю, что если бы у меня в прошлом была нормальная семья, ничего бы этого не произошло. Но Миронова для меня как холодная голодная змея, к которой я когда-то очень давно относился с теплом.

— Олег, я правда не знала о беременности. Да и я… ничего особенного и не говорила ей. Она сама так решила…

— Маш. Мне плевать уже. Меня ждут. Еще раз поздравляю с завершением дела. Пусть таких громких будет побольше тебе на радость.

Устремляюсь к выходу, здесь нечем дышать. Очень хочется увидеть Ольгу. Обнять ее. И надеяться, что она никогда-никогда не поступит со мной так, как поступила Катя.

Мужчина должен быть сильным. Мужчина должен быть непоколебимым. Трусость для мужчины — недопустимо! Но а что делать, если ты чувствуешь себя слабаком, который не может собрать свою жизнь по кусочкам? Что тогда делать-то?

Я вроде справился, но разговор с Мироновой пошатнул мое давно устоявшееся равновесие.

— Олег, а что случилось с ребенком? — грустно зовет меня Миронова, и я слышу стук ее каблуков за своей спиной.

Я очень хотел этого ребенка. Очень.

— Катя сделала аборт, — выплевываю в сторону и, прежде чем выйти, ловлю убогое:

— Мне очень жаль.

Мне тоже было жаль. Но жалость к самому себе и несбывшимся надеждам — отвратительное чувство.

Всю дорогу еду в тишине. Даже радио выключил. Оля по моей просьбе заранее сбросила тот адрес, откуда ее забрать. Я приехал чуть раньше запланированного времени.

Пальцы барабанят по рулю, волнение охватывает меня. Цепкий взгляд проходится по верхушкам еще голых кустарников, подмечая и набухшие почки, и начинающую зеленеть траву, и необычайно яркое сегодня солнце.

Оля немного задерживается, но я не сержусь. Как по щелчку пальцев я остановился, перестав гнаться за пылью и невидимыми целями, и задумался.

Мне сорок два. И моя жизнь сложилась именно такой, какой я хотел ее видеть последние десять лет.

Но недавний разговор с Мироновой заставил усомниться, именно ли этого я хочу. Всего того, что у меня есть сейчас? Или… нет?

От Олечки приходит СМС:

«Фух! Освободилась! Прости, что заставила ждать. Уже бегу!»

И три смайла поцелуя.

Не скажу, что я очень уж эмоциональный человек, но эти красные губы заставляют улыбнуться.

Отчего-то становится легче. Оказывается, приятно быть кому-то нужным. Не потому что ты обещаешь звезду с неба и отсудить побольше недвижимости, а просто так. Потому что ты есть.

Сбоку щелкает замок пассажирской двери.

— Привет!

Оля торопливо усаживается рядом, рассеивая своим присутствием густое напряжение салона, и тянется ко мне. Обхватывает мое лицо руками и непрерывно покрывает его короткими поцелуями. — Надеюсь, ты не злишься! Мы с коллегой немного… поспорили!

— С каким таким коллегой, ммм? — подозрительно прищуриваюсь я, ощущая одновременно и душевное тепло, и легкие сладкие уколы ревности, и долгожданное оживление, и…

Я как тот самый куст, на котором появились почки, и который вот-вот зазеленеет.

— С Денисом. Он не любит менять задуманный формат. Любит, когда все четко и по плану, а я ему объясняю, что гибкость — это идеальный способ приспособиться и подстроиться под аудиторию.

— Ну и кто победил? — роняю вопрос, уже не сомневаясь в ответе. Завожу мотор.

Оля корчит такую смешную кислую моську, что я даже успеваю рассмеяться. Видимо, одолеть незнакомого мне Дениса ей пока не удается.

— Пока он. Но у меня точно все впереди, я умею убеждать.

— Не сомневаюсь в тебе, — подшучиваю. Мы трогаемся. И я… — Оль. А ты никогда не задумывалась…

— Над чем? — с любопытством подхватывает она.

— О втором ребенке.

Выдыхаю и жду ответа.

Знаю, что прямо сейчас — это как обухом по голове, но удержаться не смог.

— Да мне как-то… Юли всегда хватало. Я не против была, но не слишком грезила вторым… кхм, ребенком. А сейчас… поздно, наверное.

Она прочищает горло и так пронзительно на меня смотрит.

— Ясно. Слушай, — перевожу тему. — А давай Юльку выцепим, если она, конечно, захочет. И все вместе рванем куда-нибудь.

— Ну, против такого она никогда не будет.

Оля сжимает мою руку. Она, несомненно, поняла, что я хотел сказать. Но, да. Пока никто из нас оказался не готов к этому разговору.