Глава 2. Она
Не шутил? Однако…
— Да я уже поняла… Что тебе, козлу старому, моча в голову стукнула! Что… Седина в бороду, бес в ребро?! Может, ты таблеток от давления перекушал, а?
В ответ Захар крепко сцепил челюсти и заскрипел зубами.
Глаза налились кровью, как у быка в момент агрессии. Он даже вперед немного подался, обдав мою шею сзади горячим дыханием.
Большие ладони, словно две плиты, шлепнулись на край раковины. К моей спине прижалась его крепкая, широкая грудь. Я знала, что под рубашкой она покрыта жесткими волосками, как пружинки.
Если бы не разговор, начатый ранее, я бы решила, что муж решил пошалить.
Но его глубокие, частые вдохи и выдохи не имели ничего общего с дыханием возбужденного мужчины.
Это было дыхание ярости — и только.
Он был зол на меня.
— В этом все дело, Нина. Ты во мне кого видишь? Мужчину? Или старика? Деда, да?
— Сложно не видеть в тебе деда… Когда у нас двое внуков и борода, как у крестьянина…
— Плевать! — перебивает. — Разве этим все ограничивается?
— Тебе скоро пятьдесят, ты…
— Я еще полон сил и энергии, но ты… Ты, Нина, вздыхаешь, как бабушка, охаешь, ахаешь… — кривит губы. — Туфли свои видела? Старушечьи!
Охренеть.
Знает же, что у меня нога после сложного перелома стопы!
Да, все ноет, проклятая… Но у кого кости после таких переломов не ноют? Когда я ходила в больницу на перевязку, со мной одна девочка ходила, тридцати лет… Слышал бы Захар, как она кряхтела и стонала: так и девяностолетние старушки не кряхтят! Так что кое-кому стоит придержать язык за зубами.
— Отстань. Со своими глупостями. Не просох после праздника, наверное, галюнов поймал. Все ваша чача… — продолжаю я, переключившись на стебли роз, которые я решила подрезать ножницами и убрать лишнее.
Не верю. Не хочу верить, что это правда.
Что здесь может быть правдой?
Быть брошенной после двадцапятилетней годовщины? Разве такое бывает?
— Брось ты это гнилье третьесортное! — рявкает над ухом муж и дергает меня к себе, развернув. — На меня посмотри! Ну же…
— Что я в тебе не видела? — дернула плечом.
Однако рука Захара продолжила лежать там же.
— Пойдем. Поговорим…
Я понимаю, что это не предложение. Это озвученный факт: мы пойдем и поговорим! Потому что муж тащит меня с упорством буйвола.
— Сядь.
— Собаке так командуй, а не мне! — огрызаюсь я, растерев плечо.
Ноет.
— Не перечь мне… Сейчас мы успокоимся и все обсудим.
Мы в гостиной. Светлая, просторная, здесь любят собираться наши дети, здесь любят играть наши внуки…
Захар двигат кресло по полу, вплотную к моему, напротив.
Минуту или около того мы просто молчим, блуждая взглядами по лицам друг друга.
Не хочу ничего знать.
Это абсурд какой-то!
Отпраздновав двадцать пять лет вместе, муж решил меня… бросить?!
— Итак. Дети выросли. Сын, дочь… Они уже сами стали родителями. Дочка, правда, рановато замуж выскочила, но зять у нас парень неплохой, серьезно настроен. Поэтому я за нее спокоен. Мы выполнили свое предназначение, реализовали себя, как родители. Теперь вот… С внуками нянчиться будем. Так?
— Так. Только… — начинаю я, но муж рубит воздух взмахом ладони.
Словно кромсает его на огромные куски.
— Тихо. Я говорю. Не перебивай. Мы жили душа в душу, прошли через многое. И вот… мы достигли потолка. Потолка наших отношений. Выше головы не прыгнешь. Поэтому, отдав должное годам, которые ты была рядом со мной…
— То есть, отпраздновав годовщину…
— Да. Я подарил тебе машину, которую ты всегда хотела. Мы шли рука об руку, и я думаю, достигли финиша. Как мужчина и женщина. Ты же не будешь отрицать, что у нас давно… остыло притяжение, — заявляет он.
Сидит, весь такой серьезный и уверенный в себе мужик, широко расставив ноги.
Тестостерон с сединой из него так и прет.
Еще он разгневан. Словно злится, что ему приходится объяснять мне прописные истины.
— Я не хочу это обсуждать.
— Так всегда, — качает головой. — Не хочешь принимать участие, не хочешь вот так, сяк… Не хочешь рискнуть или дать выход эмоциям. Это неприлично, то непристойно. Другое — не по возрасту! — передразнивает меня, прижав пальцы к губам, скопировал мой жест. — Тупик, Нина. Я не хочу и никогда не хотел делать тебе больно. Поэтому говорю, как есть. Уважая при этом тебя, как спутницу, подарившую мне немало приятных моментов. Но все в прошлом. В далеком, мать его, прошлом… Давай ставить точку.
— Я так понимаю… Эта тирада была сказана не просто так, но с намеком? — уточняю. — Я — твоя точка, но есть и… некое многоточие? Есть…
Я не решаюсь произнести это слово, за меня его говорит муж.
— Другая. У меня есть. Другая. Вот…
Муж не просто произнес эти слова.
Он подкрепляет их действиями, показывает фото юной девицы, которая позирует у окна.
Тонкая, юная брюнетка, с высокой сочной грудью.
Я тоже была такой когда-то: и могла сфотографироваться, игриво оставшись лишь в одной его рубашке, когда тугие соски натягивают полупрозрачную ткань. Ему нравилось видеть на мне свою одежду.
Рубашка, футболка — все летело прочь.
С особой жестокостью и страстным запалом с меня слетали его треники… Да, вот такой нюанс. Стоило мне натянуть на свой зад его спортивки, которые обтягивали зад, все… Это означало одно: можно не бежать, мне не уйти. Но я все равно игриво убегала, дразня и зная, что он меня догонит, сдерет с задницы свои штаны хорошенько отымеет, так, что на ногах невозможно держаться…
Невольно задаюсь вопросом: эта девица тоже… щеголяет в его исподнем или только рубашками ограничивается?
Рубашка-то на ней — его.
Мной купленная, между прочим!
Так и захотелось треснуть наглой шлендре по рукам и губам: ты сначала мужчину научи стильно одеваться, а потом рубашки его носи!
Научи быть таким, какой он сейчас. Это было сложно. В особенности, учитывая презрение Захара к формальностям и стилю.
Сколько я с ним воевала…
Это сейчас он десять раз подумает, какую рубашку выбрать под брюки, а раньше мог схватить первую попавшуюся и отправиться даже мятым!
Муж смотрит на фото. Я замечаю, как расширяется зрачки его глаз и учащается дыхание.
Он любуется.
Ею.
Не мной.
— Моя последняя любовь.
Даже голос Захара звучит иначе.
Вибрирует низкими интонациями, которых в его голосе я давно не слышала!
Все понимаю.
Все-все…
Но отказываюсь в это поверить.
Не хочу быть той, которую бросили после двадцать пятой годовщины свадьбы…
Я все еще думаю, что он шутит так…
Последняя любовь? Прям… ЛЮБОВЬ?!
Какая ЛЮБОВЬ?!
Он же… дедом стал!
Какая… еще… любовь?!
— А я?
— А ты, Нина… За эти годы жизни мне как друг, бесполое существо… Так, что, одобряешь мой выбор? — интересуется он.
Мое сознание делает кувырок, летит куда-то стремительно вниз, пробивая дно.
Кажется, так говорят: думала, достигла дна, но снизу постучали.
У меня сейчас чувство, что по моей голове стучат: тук-тук-тук.
Стучат и беспокойно скребутся, пытаясь пробраться внутрь его слова.
Неверные, злые, противные.
Неправильные.
Нет-нет.
Я поднимаюсь и иду прочь, пошатываясь.
Не заботясь о красоте походки. Может быть, как уточка переваливаюсь с ноги на ногу?
О, его молодуха, наверное, вспархивает феечкой без опоры, а я всегда сначала ставлю ладонь на подлокотник и только потом вытаскиваю свое тело из кресло. Тело, отдавшее дань материнству и времени, потяжелевшее в некоторых местах.
Голливудские звезды и в шестьдесят могут похвастаться прессом: так говорят таблоиды, а потом мерзкие папарацци подкарауливают звезд в кустах и публикуют правдивые, может быть, нарочно подчеркивающие несовершенство, снимки. Обвисшая кожа, местами бледная, складки, животик, растяжки, усталый вид… Без звездного макияжа, укладки и ретуши фотографии все выглядят плюс-минус одинаково… Да, со скидкой на спорт и изнурительные занятия.
Но все же… Есть то, с чем тяжело тягаться и спорту, и косметологу, и даже пластическому хирургу.
Сияние молодости.
Ее чарующая красота.
Сила…
Энергия…
Сколько ей, той девочке, на фотографии в телефоне моего мужа.
Дай бог, лет тридцать, а если и того меньше?
Да будь я хоть трижды Мадонной, мне не тягаться даже с тридцатилетней, не говоря уже о том, если она… все-таки младше.
— Стой. У тебя, кажется, давление…
Захар догоняет меня и силой усаживает на кухню.
— Сиди, кому сказал! — рыкает, сжав пальцы на плечах, и ведет головой в сторону. — Ну? Какой чай тебе налить? Успокаивающий? Каких капель… накапать.
— Себе накапай. Анти-секс… Кобель проклятый, — шепчу я со слезами, которые дали в нос и придали голосу гундосости.
— Так. Обзываешься. Значит, все в порядке, — с облегчением выдыхает Захар. — И все-таки чаек свой выпей, ага? Полегчает… Мы же еще не все обсудили.
— Что тут обсуждать? Ты, кажется, все для себя решил.
— Да. Но я считаю нужным поставить тебя в известность и… Я тебя с ней познакомлю.
Что…
Я не ослышалась?
— Я тебя с ней познакомлю, — кивает муж.
Мое падение становится бесконечным, когда Захар добавляет еще одну фразу:
— Дети с ней уже знакомы. Теперь… твоя очередь!