Глава 14. Она

— Нин, ты меня, конечно, прости… Но ты, часом, не дура ли? — интересуется Альбина, узнав о визите Вероники.

Я возмущенно смотрю на подругу: за что она так со мной?!

Тем временем она продолжает:

— Какие беседы с бывшим? Какие разговоры с его новой шлюхой! Она пришла тебя унизить, увидеть поверженной… Добить, а ты с ней сюси-муси… Вот зачем ты с ней говорила.

— Узнала, что себе муж хочет купить дом. Присматривает варианты.

— И к тебе будет приходить между делом, будет командовать, как есть, в чем спать… Традиции ему важны. А потом, что? Разрешит тебе жить с барского плеча в этом доме, требуя, чтобы ты его намывала и начищала перед их приходом? Потом он и шлюху приведет… в этот дом, а ты окажешься, знаешь, где? Будешь сидеть на корточках возле двери и мыть их обувь!

— Что?! Нет! Не так… Не будет такого… Ты что-то путаешь! — в голос просятся слезы.

— Не путаю, Нин… И не обижайся… Но я тебе добра желаю. Искренне… И я не просто так про обувь сказала… Было у меня такое, когда мы постоянно с мужем ссорились, перед самым разводом, а он приводил компании своих друзей, среди них были и женщины. А я должна была быть идеальной хозяйкой… Отчетливо помню, как сидела возле порога и мыла их обувь. Десять пар обуви, а он стоял на веранде, смеялся и курил с одной из этих женщин одну сигарету на двоих. Это было так интимно, как она посасывала фильтр… Тогда я и поняла, что она не только фильтр этой сигареты посасывала, но еще и кое-что другое. Сама понимаешь… Муж нарочно привел ее в дом, и он был рад меня унижать, он смаковал то, как я мыла туфли его любовницы, как ждала его одобрения и завершения наших затянувшихся ссор. Я как будто спеклась в тот момент… Душой и сердцем спеклась, почувствовала себя… Как то ведро с грязной водой… Но, Нин… Я тогда еще совсем зеленая была, понимаешь? А тебе уже за сорок. Ты взрослая и сильная женщина. Осталось только про это вспомнить и начать действовать.

— Я начала, Аль. Завтра с утра — к юристу. Просто сейчас выходные… и…

— Вот и потрать их на себя. Хоть прическу обнови, хоть ногти перекрась… Хоть мозоли на ногах натри от новых неудобных туфель! Но не сиди… Боже, и брось эти грядки! Что ты как бабка, честное слово.

— А люблю эти цветники… Знаешь, какие капризные сорта тут растут…

— Твоя сноха скоро здесь все переделает. С молчаливого одобрения сыночка. Тебе кто только в душу не плюнул, а ты… Сидишь и обеспечиваешь им уют. Нравится страдать?

— Все, хватит!

Я сердито бросаю на землю небольшие грабельки и срываю с перчаток.

Работа с цветами меня успокаивает, я обожаю с ними возиться. Не думала, что это можно принять за слабость… Как будто страус голову в песок спрятал.

Так, выходит?

— Постой, Аль. Хватит на меня браниться. Кто-то звонит.

Дочь…

Медлю перед тем, как ответить.

Раньше отвечала без раздумья, но сейчас…

Я не спешу поднести телефон к уху.

В сердце все еще звенит боль от их поздравлений и улыбок, поцелуев, сердечных объятий.

Как они поздравляли меня и мужа…

Знали правду и… молчали.

— Не отвечай. Сбрасывай.

Но я все-таки подношу телефон к уху.

— Алло.

— Мам? — настороженно спрашивает Света, и в ее голосе я слышу тихую вину и стеснение. — Мам, как ты?

Как ты?! И это все, что смогла выдавить дочка.

Тихо, как мышка.

Гораздо громче сопит носом, как будто сейчас разревется.

Раньше ее слезинки вызывали у меня целую бурю. Я была готова разорвать любого, кто обидел мою любимую девочку, но сейчас ситуация поменялась, и я… вдруг оказалась той, которую обидела моя маленькая девочка.

Два килограмма семьсот тридцать семь грамм…

Пятьдесят сантиметров.

Если бы кто-нибудь мне сказал, что этот крохотный комочек однажды сможет разбить мне сердце, я бы мягко улыбнулась и посчитала, что они врут, что они ничего не понимают в жизни и просто наговаривают.

Но…

— Мам, не молчи. А лучше…

Я прислушиваюсь.

К себе… К шуму возле сердца, к рвущимся струнам души…

Прислушиваюсь к голосу дочери и жду, жду…

— Приезжай ко мне на чай с тортиком, — говорит она. — Внук по тебе соскучился…

Вот и все.

— Думаю, тебе стоит пригласить на чай с тортиком отца и… будущую мачеху, Света.

— Но, мама… Послушай! — она как будто захлебывается.

— Мамы больше нет. Теперь у вас есть только папа… и мачеха, — заставляю себя сказать эту фразу.