Глава 35. Она

Захар выглядел напряженным, едва сдерживающимся, как тугая пружина, которая сжата до предела, но вот-вот сорвется и энергично выстрелит, сорвется…

Его глаза горят, губы кривятся.

Моего лица касается его обжигающее дыхание, и по телу струится дрожь от неправильности всей этой ситуации.

Я возмущена и взбудоражена.

Зла.

Бесконечно зла на мужа, потому что сейчас Захар смотрит на меня, как на женщину!

Как на жену, которую хочет, но совсем недавно он меня обозвал бесполым существом…

— Ты не мог придумать способа лучше меня унизить, чем пытаться поцеловать после того, как лобзался с шалавой. С той, которая своим помойным ртом… какие только места не сосала и не вылизывала… — тихо произношу я с дрожью в голосе.

Если он меня сейчас коснется, клянусь… Меня на него вырвет.

Захар дышит тяжело и часто, но не предпринимает попыток меня поцеловать, только стукается лбом по моему и чиркает в сторону, до виска.

— Тебе показалось, — струится его хриплый шепот по раковине моего уха. — Мы просто не чужие друг другу. И все еще родители наших детей, которые заплутали. Запутались… Кажутся такими взрослыми и осознанными, но я все чаще думаю, что все мы — дети. Просто маленькие несмышленые дети перед лицом этого Мира… И если мы, умудренные опытом, прожившие более половины жизни, так сильно можем заблуждаться, ошибаться и принимать неверные решения, то чего же мы ждем от наших детей? Правильных решений? Красивых поступков? А какие они… Правильные действия… По совести? По обстоятельствам? По понятиям? Что выгоднее? Как не ошибиться? Как выбрать сторону и никого при этом не обидеть? Если есть кого винить, то меня… А ты… Ты им сейчас нужна. Даже не сыну, он взрослый мужик! Я верю, что он выкарабкается, стиснув зубы, что соберет боль в кулак и выкует из нее что-то стоящее… Но внук… совсем еще малыш. Остался без е***нутой матери-кукушки, и отец не в силах уделить ему столько времени и дать столько любви и заботы, сколько может дать женщина.

Мы замираем.

Язвить мне больше не хочется.

В горле комом встали слезы.

Я моргаю, перед глазами — густые волосы Захара, в которых седины цвета соли стало намного больше, чем я помню.

Обоняние щекочет запах его тела… Знакомый и теплый.

Наше затянувшееся уединение и тягостное молчание нарушает звук открывающейся двери.

— Едем? — интересуется водитель и немного тушуется, заметив, как близко мы сидим друг к другу. — Я не вовремя? Могу еще подышать свежим воздухом.

— Все в порядке. Поехали.

Захар выпрямляется и садится рядом. У меня горят глаза и лицо покраснело.

Чувствую себя школьницей, которую отчитали за некрасивое поведение.

В семье беда… Не время тешить обиды, тем более, Захар не за себя просит, не для себя…

И пусть я на него до сих пор обижена, пусть считаю, что меня предал и он, и сын, но все-таки Захар прав: как бы нас ни раскидала жизнь в разные стороны, есть то, что останется неизменным и постоянным.

Пусть мы больше не вместе, но родителями от этого быть мы не перестали.

***

У Андрея лицо цвета серого асфальта. Он сидит в коридоре, повесив голову, кисти рук безвольно свешиваются с колен.

Я тихонько сажусь рядом и обнимаю его за плечи, он качает головой из стороны в сторону, словно маятник.

Голос глухой.

По носу сползают слезы.

— Я думал, она просто… представление закатила. Думал, шлюхи таблетки не глотают. Но она… наглоталась! Реально… Пол-аптеки выжрала, — сипло выдыхает. — Дура! Дура… Еле откачали. Но…

Его пальцы дергаются, сжимаются и разжимаются в кулак.

— Ребенка — нет. Больше нет.

Я не знаю, что сказать.

После этих слов в душе как будто образовалась огромная дыра, воронка, которая засасывает все — и хорошее, и плохое.

Перед лицом трагедии все события — лишь фон, отошедший на второй план.

Ничего сказать не получается.

Мы просто сидим, обнявшись.

Захар суетится, решает что-то.

Его голос то звучит совсем рядом, то отдаляется.

— Попей, — сует мне в руки теплый стаканчик. — Ты столько уже сидишь здесь…

— А ты? — вглядываюсь в его лицо, впервые отметив, как сильно он похудел и глаза провалились.

— Нормально. Как Андрей?

— Отошел в туалет.

— Ты была у этой… — недоговаривает.

— Нет. Еще нет… Скоро пойду, наверное. А ты?

— Тоже нет… — Захар переминается с ноги на ногу.

— Пойдем? — предлагаю.

Захар кивает, мы движемся по коридору, к палате, где лежит Анель.

Стаканчик с какао опустел слишком быстро.

Неожиданно Захар останавливается.

Буквально в нескольких метрах от палаты, где лежит наша невестка.

— Знаешь, я требовал, чтобы Андрей от нее избавился, давил на него… Думал, позорище-то какое… Не имел права давить, но давил. Может быть, Анель это услышала и решила вот так, а? Может быть, эта маленькая жизнь, которой не стало, тоже лежит на мне? — спрашивает тихо.

Я понимаю, что он не шутит и не рисуется.

Переживает по-настоящему, глаза совсем темные и беспросветные…

— Перестань, — говорю я, придав голосу уверенности. — Ты не заставлял ее глотать таблетки! Не угрожал же…

— Нет, но…

— Это ее вина, и точка. Решив свести счеты с жизнью, она не подумала ни о том ребенке, который рос внутри нее, ни о том, которого уже родила. Ни о ком, кроме себя, не подумала… Она…

Я не успела договорить, послышался крик, полный ужаса.

Он доносится из палаты…

Переглянувшись с Захаром, мы мчимся.

Изо всех сил.

Захар распахивает дверь первым.

На постели лежит Анель…

Бледная, испуганная, прижавшись к изголовью кровати.

Перед ней застыл Андрей, с рычанием сцепив пальцы на ее горле, трясет жену, будто куклу.

— Боже, он ее сейчас задушит… — шепчу я, услышав, как крик ужаса сменяется хрипами.

Захар в два счета преодолевает расстояние и рывком тянет на себя Андрея. Тот, со звериным рыком, отталкивает отца.

Захар снова бросается на него, оттащив его.

— Не лезь! Не лезь не в свое дело! — агрессивно отвечает Андрей и в запале бьет Захара.

Со всей мощи и дурной силы своего отчаяния.

Захар отлетает на пол, упав, как подкошенный столб, и замирает.

— Что ты наделал?!