Глава 10

Ничего лучше не становилось.

Герман выливал на меня свою агрессию, нелепые претензии. На дочь, родителей и друзей не меньше. В итоге вся терапия, которая ему помогала последнее время, просто испарилась.

А когда его уволили совсем из части, запретив быть даже инструктором, то я своего мужа потеряла окончательно. Именно я его, потому что, когда я приняла решение уйти, он не казался мужчиной, семья которого распадается.

– Я знал, что ты в итоге так поступишь, – сказал он, наблюдая за моими сборами облокотившись на подоконник.

– Правда? И своей вины ты не находишь в этом?

– Нет. Зато я вспоминаю твои клятвы Мила. Они были впечатляющими.

– Да неужели, – поднимаю на него глаза и вижу массу тревоги, которая прячется за бравадой безразличия. – Когда мужчина приходит домой и устраивает мне разборки на пустом месте, пугает ребенка и меня саму, находится на грани, последнее, о чем я думаю – это клятвы, которые я давала тебе в ЗАГСе.

– Тебя послушай, так я один тут злодей.

– Нет, Герман, – отправляю в чемодан последнюю футболку и застегиваю его. – Ты не злодей. Ты просто отказываешься принимать помощь. У нас был уговор.

– Твои уговоры, конечно, – смеется, намеренно жестоко. – Как я мог о них забыть.

– Твои, а не мои. И будем честны, когда я пыталась тебе помочь, то была твоим врагом. Можешь расслабиться, я ухожу. Так почему же я по-прежнему тебе враг.

– Потому что… – он подходит ко мне, но поджимая губы, не находит слов. – Потому что я лишился всего. Теперь и ты уходишь.

– С момента увольнений прошло две недели. С момента, как тебе отказали в восстановлении в команду пожарных, еще две. Четыре недели я была тут. И все это время отметка твоего благоразумия опускалась. Хватит, Герман.

– Отлично, – он поднимает руки и уходит из комнаты.

Я с трудом дышу, ощущая, как все внутренности сгорают на этом пепелище.

Такое решение далось тяжело. Но я не могу оставаться тут и продолжать бояться. Иногда мой муж так безрассуден, что я не знаю, чего ждать от него.

Он не помогает с вещами. Не провожает к такси.

Разумеется, я забрала не все. Я не подаю на развод. Я даю ему время осмыслить все. Время подумать и решить кто он и за что ему стоит бороться.

Но сейчас он стоит спиной ко мне и не желает поворачиваться.

– Пока, Герман.

Его плечи опускаются, и мои повторяют за ним.

Я люблю своего мужа. Но я еще и мать. Моя дочь нуждается хотя бы в одном здоровом родителе и опеке.

– Прости меня, Мила.

– Постарайся разобраться со всем.

Закрывая дверь квартиры, я не уходила навсегда. Во всяком случае, я оставляла надежду на примирение, если он выберет в итоге нас.

Две недели спустя

Благо сейчас каникулы в школе и мне не пришлось упрашивать Германа уступить нам квартиру, и мы просто переехали к моим родителям. Конечно, я надеялась, что он сам в итоге съедет, но… упертый, несогласный.

Поэтому я принимала родителей мужа здесь, пока мама с отцом и Оксаной были на даче.

– Здравствуйте, рада вас видеть.

Они оба прошли в квартиру и последовали за мной на кухню.

– Здравствуй, Мила.

В голосе матери Германа послышались странные нотки, и я сразу задала вопрос.

– У Германа все в порядке?

– Мила, – строго начала женщина, даже с упреком. – У него не может быть что-то в порядке, пока ты здесь.

– В каком смысле?

– Он болен. А ты… Ты нашла время для обид.

Если мои глаза и держались в глазницах, то сейчас им грозило падение с высоты моего роста. И я уверена, они бы в лепешку расшиблись.

– Обид… Вы… Любовь Ивановна, свои обиды я давно забыла.

– Тогда… Я не понимаю, Мила… твоего нахождения здесь.

– Вы что серьезно? Вы не видели сына? Не видели, что он вытворяет? Он невменяем и, если не будет лечиться, я буду настаивать на принудительной госпитализации.

Она вздрогнула и заохала. В то время как Валерий Константинович смотрел прямо.

– К тебе он прислушается, – задумчиво изрек мужчина в итоге.

– Он не хочет слушать никого.

Любовь Ивановна повернула ко мне голову и посмотрела красными глазами.

– Он стал пить, Мила, – всхлипнула и прикрыла лицо руками. – Помоги ему…

Я этого не знала.

Потому что он отказывается видеться со мной. Пишет. Звонит. Просит не приезжать, что я и делаю.

Мне казалось, что я поступаю правильно, уважая его пожелания.

– Ты не знала? – словно читает мои мысли его мать.

– Нет. Мы списываемся и созваниваемся.

– Разумеется… Как ты можешь так поступать с ним?

– Люба, – неожиданно строго осаждает ее мужчина и она тут же отступает. – Инна хочет приехать, берет отпуск через неделю. Но ей дают всего пять дней.

– Он не пустит ее. Для него важно мнение сестры, и показать ей свой провал хуже некуда.

– Будет стимулом.

– Вы не понимаете. Потеря работы его ударила так же сильно, как тот пожар. Любовь Ивановна, визиты к Герману и добрые слова не помогут.

– Я не могу поступить так с сыном и отправить его в… Он не псих.

– Никто не говорит, что он псих. Но он станет кем-то похуже.

– Если бы я любила своего мужа, я бы…

– Не все может решить любовь. Не все она способна вылечить. Не нужно ею меня упрекать, когда дело совершенно не в ней.

Отворачиваюсь, не в силах смотреть на эту женщину.

– Спасибо за чай, – благодарит мужчина и встает со стула. – Любовь, нам нужно ехать.

Я замечаю боковым зрением, да и просто чувствую, как она прожигает взглядом, но не смотрю в ее сторону. А когда она уходит за своим мужем, выдыхаю.

Проводив до дверей родителей Германа, я записываю голосовой Инне:

«Привет. Как приедешь, напиши. Вместе к нему пойдем».

Она его тут же прослушивает и отвечает:

«Хотела тебя попросить об этом. Потому что страшно за него становится, Милка».

В тот момент мы еще не знали, что спасти себя самого может лишь он сам. В первую очередь, пробудив желание быть спасенным.

Очевидно, Герману пришлось для этого опуститься на определенный уровень, чтобы начать подниматься вверх.

На все нужно время. Как на падение, так и на подъем. Второе часто занимает гораздо больший срок.