Глава 15

– Инна…

Я даже не успеваю следить за сменой ее настроения и тем, как она резко высказывает все на одном дыхании.

– Ты услышал меня? И твоя помощь в любом виде, мне и ребенку будет не нужна. Только посмей прислать деньги или купить игрушку. А что ты им скажешь, мне плевать. На этом все.

– Послушай, я не хочу…

– Не хочешь? Тогда я уезжаю обратно, а ты разбирайся со всем сам, – отрезает.

Сестра проходит мимо меня с таким напором, что в пору отшатнуться, чтобы не задело, но я останавливаю ее и обхватываю плечи руками.

– Остановись… – но Инна сопротивляется. – Да стой же ты.

Она смотрит на меня лишь долю секунды, затем отворачивается, больше не вырываясь из рук.

– О чем ты говоришь? Ты прекратишь со мной общаться? Со всей семьей?

– С тобой уж точно. Если я и соглашаюсь на это безумие – не жди от меня улыбок и воскресных ужинов. Не жди, что твои дочери… Господи… Я ненавижу тебя за то, что ты втянул меня в это. Я так сильно тебя ненавижу…

Обнимаю сестру и ненавижу себя вместе с ней. Но я знаю одно: все в итоге будет хорошо.

И я был прав.

Процедура удочерения прошла быстро.

Недоношенный ребенок – это нехорошо. Но нам сыграло на руку. Месяц как раз и ушел на все документы.

Встречаясь с сестрой, мы говорили только по делу. Даже на вопрос, как дела, она не отвечала, будто и не было этих вопросов.

Но первая встреча с девочкой в больнице все решила.

Я видел, как она смотрела на младенца. Я видел, как прорастали нити любви и тянулись от нее к лежащей в боксе малышке. Инна обожает детей и была лишена этого счастья по воле судьбы или природы, я не знаю. Я не говорю, что чудотворец. Она бы, итак удочерила ребенка в итоге. Я говорю о том, что я поступил правильно в отношении Инны.

Мы близнецы, и я очень надеюсь, что Вера (так назвала ее сестра), будет похожа на меня, а значит, и на нее тоже.

Это была суббота.

День, когда Инна приезжает из города и предъявляет всем своего новорожденного ребенка.

Ее выходное пособие с работы составило немало денег. Поэтому она позаботилась о съеме однокомнатной квартиры подальше от дома наших родителей заранее. А так как мы все жили в одном районе, то и от нас с Милой тоже. Мне помочь она так и не позволила, покупая все для ребенка сама.

Настроение между мной и сестрой не изменилось ни на миллиметр. Я решил дать ей выдохнуть. Слишком много сейчас происходит и будет не меньше, ведь семья не даст покоя.

Уехав в обед, я отправил Милу и Оксану к родителям, под предлогом сюрприза. Затем «поехал встречать сестру».

Как и предполагалось, эмоций было слишком много.

Первые вопросы о том, почему не сказала, поутихли и настало время знакомства с новым членом семьи поближе.

Когда подошла очередь Милы, Инна словно задрожала и повернула свою голову ко мне. Но я уже существовал в ином измерении и просто отвернулся, не в силах на это смотреть.

Сейчас, как никогда раньше, я хотел заорать свою правду и оборвать этот порочный круг, в который вошли все мои родные люди.

– Боже, Инна, она такая замечательная. Так похожа на тебя. Только посмотри на малышку Оксан. Это твоя двоюродная сестренка – Вера.

– Такая маленькая. Привет, Вера, – сказала моя дочь.

Я ринулся из дома, но был остановлен у самого выхода рукой, опустившейся на мое плечо.

Отец, как оказалось, решил выйти со мной.

– Ну и что с тобой?

– В каком смысле?

Пришлось отойти и встать боком, чтобы не смотреть ему в глаза. Это действие мне приходится делать все чаще.

Стыда и вины так много, что я уже не знаю, что с этим всем делать.

– Сам не свой. К сестре холоден.

– Да, – пнул камень ногой. – Поссорились.

– Почему?

– Пап…

– Мне она тоже ничего не сказала. Матери, Миле… никому. И все рады.

– Я рад.

– Но…?

– Неважно, отец. Помиримся, ты же знаешь.

– Не порть этот день. В нашей семье новый человек, и это маленький ребенок.

– Обещаю.

Он уходит, а я остаюсь стоять там и смотреть на потемневшее небо, которое грозит сильным ливнем с грозой. Идеально.

Разворачиваюсь и смотрю в окно, наблюдая за тем, как моя жена держит на руках ребенка, который сотряс мой кое-как устоявший мир. Я верю в лучшее, но где-то там… в глубине души меня пугает то, что, возможно, грядет.

5 лет спустя

Каждый день я ждал что-то, что сокрушит мой брак. Что разрушит все, что было выстроено за годы брака с Милой.

Но годы шли вперед.

Моя красивая жена становилась все краше, привлекательней. И я любил ее всем своим сердцем.

Инна любила свою дочь. Мы, в конце концов, смогли прийти к тому, что можем делать вид для остальных, что мы в ладу. На самом же деле она так и не простила меня за весь обман, который она продолжала нести за своим счастьем материнства.

Я видел это. Но был уверен, что она ни за что не поменяет эту жизнь на другую.

Мое отношение к ребенку никак не поменялось. Я не чувствовал отцовской привязанности, как к Оксане. И это в какой-то степени даже успокаивало Инну. Она переживала, что в один момент я все решу переиграть, в чем мне приходилось ее разуверять раз за разом.

Нашей дочери с Милой исполнилось четырнадцать и справляться с подростком оказалось сложным делом. Но что было в моей любимой женщине идеальным, так это ее мощная сила, которой она закаляла остальных. Она умела быть разной для всех. И для Оксаны в итоге нашла свой подход.

Мне оставалось смотреть и когда попросят вмешиваться.

Моя семья оправилась после тех событий пятилетней давности, я старался сделать то же самое.

Но один день перечеркнул все. День, когда Инна и отец ехали на машине домой. Оксана, Мила и Вера, которую сестра оставила у нас в это воскресенье на пару часов, сидели в гостиной и что-то бурно обсуждали. Я возился у машины в гараже.

Так как там плохая связь, мне дозвониться мама не смогла. Но удалось до Милы, которая вышла ко мне со слезами на глазах и сказала, что произошла авария. В ней погибли люди.

Об этой аварии говорили и по телевидению. Гололед унес не одну жизнь.

Семь человек, среди них были отец и моя сестра.

Понятия не имею, как мы справились с этим горем. Откуда нашлись силы, чтобы перешагнуть в завтрашний день.

Мы жили неделю у моей мамы, а Оксана и Вера оставались у родителей Милы, который сами предложили их забрать, чтобы дети в этом всем не варились со взрослыми.

Всем было тяжело, но моей матери, казалось, было хуже всех. Никто не осуждал. Слов подобрать тоже не могли, но помогали как могли.

На десятый день мама сказала, что мы можем ехать домой. И когда мы стояли над спящей Верой, Мила шепнула.

– Мы заберем ее к себе, Герман. Пусть… растет с нами.

Дышать стало нечем.

– Я думал, что мама…

– У нее больные ноги, ты забыл? Конечно, она бы не отказалась, но Вере всего пять лет, родной. Кружки, которые она посещала, садик, школа. Это отнимет изрядную долю сил. Я очень уважаю Любовь Ивановну и ценю, но…

– Я тебя понял. Поговорим с ней на неделе, но перед этим обсудим все еще раз, хорошо?

Она согласилась. А потом согласился и я с доводами о том, что ребенку лучше будет с нами. Только вот внутри… все протестовало.

Через пару недель маме пришлось заняться вещами Инны и освободить квартиру. Документы на Веру оформлялись свои чередом. В какой-то мере мне пришлось смириться с неизбежным, но оставалась надежда, что все обойдется.

Мила настояла на том, чтобы мы купили дом, так как в квартире мало места для нас четверых. А поиск варианта с одной дополнительной спальней не увенчался успехом сразу. Так как стоимость заоблачная. И дом купить выгодней, правда, поступившись при этом его расположением.

Звонок матери застал меня на работе. Я сказал, чтобы она позвонила, если нужна будет помощь, ведь изначально она решила заняться разбором вещей сама.

– Да, мам. Все в порядке?

– Ты можешь приехать?

Не скажу, что голос ее был иным. Она, итак, эти недели после гибели отца и сестры сникла и не проявляла особой радости. Но что-то внутри меня встревожилось не на шутку.

– Мам, ты нормально там? Я приеду, ты просто скажи…

– Я жду, – она сбросила вызов, и я сорвался на квартиру, где жила Инна с Верой последние полтора года.

Войдя внутрь, я испытал жуткую боль. Боль воспоминаний о ней. Боль оттого, что ее больше нет. Умерев, она забрала часть меня.

– Мам? Ты где?

Шуршание послышалось из комнаты Инны, и я пошел туда.

Она сидела за рабочим столом сестры и перебирала бумаги.

Наверное, что-то щелкнуло моментально. Осознание или предчувствие, которое не покидало меня эти годы.

Предчувствие беды.

Ее глаза оторвались от документов и смотрели со слезами.

– Что это?

– Не знаю.

– Прочитай и скажи, Герман, – она двинула в мою сторону несколько чуть желтоватых файлов, на которых лежали, скорее всего, документы об удочерении.

Пара шагов и… Я был прав, опустив глаза на первые строчки.

– Говори, – требовала она то, в чем я не мог признаться.

– Мам…

– Вера не дочь твоей сестры, тут это написано черным по белому. Но каким образом Инна удочерила девочку, что так похожа на тебя и нее? На нас. Ведь вы наши с Валерой дети.

Ей не нужен был ответ. Что тут вообще можно сказать? Но и подтверждать все это очень не хотелось.

– Герман, – твердо позвала она, и я отошел к окну, смотря на многоэтажку прямо перед окнами.

Настоящий аквариум построили, и неба не видно.

– Это мой ребенок, мама. Ребенок от другой женщины. Ребенок, которого я не хотел.

Она молчала. А что еще сказать?

– Не хотел? А ее мать что, кукушка?

– Умерла она в родах, – сразу перебиваю, чтобы не надумывала.

– Как ты мог так поступить с Милой? С Инной? Это же целая паутина лжи, которая вьется годами. Господи, Герман.

– Это последнее, что хотел для них обеих. Для всех нас. Я был не в себе и изменил Миле. А потом мне звонят из больницы и говорят, что ребенок родился.

– И заставил Инну тебе подыграть? А ДНК делал?

– Конечно, делал. Иначе ничего бы этого не было.

– Поверить не могу, что ты все это совершил.

– Я не ищу оправдания, мама. Я знаю, в чем виноват перед каждой женщиной в моей жизни. Но страх потерять Милу и Оксану…

– Не прикрывайся своим страхом, – бьет по столу. – Это трусость, это слабость, Герман.

Разворачиваюсь и смотрю на нее прямо.

– Пусть будет трусостью, но лишиться жены и дочери для меня было подобно смерти.

– Смерти, итак, слишком много вокруг нашей семьи. Хватит.

Она поднимает руки и прячет в ладонях свое лицо.

– Прошу, не рассказывай ничего Миле.

Она медленно отрывается от своих рук и смотрит долгим взглядом.

– А ведь я тогда упрекала Милу в том, что она не сидит с тобой и ушла, что не любит… Говорила ей, что она неправа, а оно вышло вон как.

Затем мама встает и, тяжело переставляя ноги, выходит из комнаты, оставляя наедине со своими мыслями и вопросами.

Ложь, противопоставив счастью, я уже не понимал, что весомее в итоге.

***

Инна к Миле

Ты не прощай – ведь я не заслужила.

Не говори мне слов, где есть за что болеть.

Не приходи – я двери все закрыла.

За мою ложь готова умереть.

Ты не прощай – ведь я бы не простила.

Да и никто не в силах ложь простить.

Но эту девочку я очень полюбила,

На лжи проклятой, нам всем придется жить.

Ты не простишь и стоя у могилы.

Ошибок прошлого теперь не искупить.

С тяжелым сердцем я глаза закрыла.

Прости, что с этим тебе придется жить.