Глава 16

Настоящее

Мила

– Не дай бог, если Мила узнает правду рождения Веры, – со вздохом произносит свекровь.

– Именно поэтому ты будешь продолжать молчать, мама, – резко отвечает ей мой Герман.

– Буду, – снова протяжной вздох. – Но правду все равно не утаишь. Она твоя дочь, и если Мила узнает…

– Три года как-то удавалось скрывать и еще столько же смогу. Моя жена не узнает, что Вера мне родная дочь, а сестре была лишь племянницей, об этом знаем только мы двое, и все.

Не выдержав, я толкаю дверь, обнародовав себя, и пригвождаю обоих людей, ведущих свою мерзкую беседу своим взглядом.

– Что ты сказал, Герман? – вопрос слетает с моих губ, а сзади внезапно появляется Вера.

– Мама?

Я оборачиваюсь и неожиданно для себя, не чувствую к ней ничего. Абсолютно ничего. Только боль, растекающуюся в моей груди.

За моей спиной «ахает» свекровь и бежит к Вере, пока я пячусь от нее.

Такой жуткий гул стоит в голове, что я не уверена, в сознании ли еще или уже свалилась на пол.

– Бабушка, что с мамой? – спрашивает она снова и доверчиво, с огромной тревогой смотрит в мои глаза, пока из моих катятся слезы.

Любовь Ивановна быстро обхватывает плечи Веры и выводит из комнаты, напоследок обернувшись. Словно убедиться хотела… Только в чем? В том, что еще стою на ногах? В том, что… Плевать.

– Мила, – слышу откуда-то сбоку голос мужа и вздрагиваю.

Мне физически больно слышать его, даже не уверена, что смогу на него взглянуть снова.

Она сказала: «Не дай бог, Мила узнает правду». Вот так просто. В моем доме. В моей жизни. И столько предателей разом. Столько внезапно чужих и посторонних людей, которых я уважала… любила.

– Мила, – снова тот же голос, и я набираюсь мужества повернуться к Герману. К мужчине, за которого столько раз боролась. И сейчас, смотря в эти пустые глаза, потому что боль в них фальшива, как и те годы, в которых я жила, окруженная ложью. Жестокой и ежедневной ложью.

– Что? – внезапно в голосе добавляются нотки силы, непоколебимости.

Я стираю слезы первого шока и снова смотрю в его глаза.

– Послушай, – пытается начать он, скорее всего, с каких-то там оправданий, но мои вопросы куда важнее того, что он сейчас будет выдумывать.

– Что значат твои слова, Герман? Как вышло, что твоя племянница, вовсе не дочь Инны, а твоя родная? – голос срывается на крик.

Потому что такое озвучить в сознательном состоянии подобно жуткому бреду сумасшедшего. Остается выяснить, кто более ненормальный в этом всем. Потому что я не уверена в своей способности сейчас мыслить правильно.

Я воспитывала эту девочку. Называла ее своей дочерью целых три года, когда сестра мужа умерла. А выходит, я воспитывала предмет обмана? Моего обмана?

Господи, а Инна?

Все эти ее попытки скрыться ото всех нас, или только от меня одной. Пропущенные ужины в моем доме или неотвеченные звонки, оборванные обещания. Все это обретает смысл. Но не отменяет того факта, что она была не просто замешана… она представила Веру как свою… дочь.

– Послушай, да послушай же, – Герман подходит и обхватывает мои плечи огромными руками, когда я снова и снова провожу ладонями по голове и стряхиваю, словно грязь, все эти мысли. Снова и снова…

– Не прикасайся, – сбрасываю его грязные руки и отхожу в сторону. – Больше никогда, – чеканю почти по буквам, – не прикасайся ко мне. Ни-ко-гда, подлый ты лжец. А теперь говори.

– Мила, я не изменял тебе…

– То есть? – моя челюсть в состоянии комы падает на пол и бьется в конвульсиях на пару с моим воспаленным мозгом. – Как этот ребенок появился на свет? Ты сдавал свой материал в банк?

– Нет, – звучит его ответ, хотя я была бы рада услышать это подтверждение, возможно, оно бы помогло сохранить часть своего достоинства.

Но нет, это не так. Конечно, не так. Конечно, все хуже, подлее и глубже.

– Как еще может родиться ребенок от другой женщины без измены? Пояснишь?

– Черт, – ругается и проводит по лицу ладонью. – Помнишь, девять лет назад мы разошлись на фоне моего ПТСР?

– Ну? – тут же вспоминаю то время с ужасом и болью за него и нашу семью.

Господи, я болела за нас. Даже когда было страшно быть рядом с ним, даже когда казалось, что вот-вот все выйдет из-под контроля. Я возлагала надежды на то, что все будет в итоге хорошо.

Возложила. И вот итог. Отодвинула неизбежное.

Боже.

– Тогда я… Я тогда встречался с одной женщиной, Мил…

Дыхание не прерывается, а вовсе останавливается.

И снова, все так просто.

– Это у тебя такая была профессиональная деформация? – на этом голос ломается, и душа, наверное, тоже, вслед за сердцем. Ломается и трещит по швам. – Ушел из семьи, сказав, что нужно разобраться в себе. Оставил меня и дочь в неведении, а сам… И ты отказываешься называть это изменой, Герман? Правда?

– Мила, все не так, прошу тебя, не накручивай себя…

– Мне не нужно ничего накручивать, – привалившись к стене, поднимаю голову к потолку, потому что так не хочется плакать за обман, который счастьем считала. – Как ты мог так поступить со мной? Как мог привести этого ребенка в наш дом? В нашу семью? Заставить участвовать в этом свою сестру… Как ты… Столько лет лжи. За что?

Мое тело содрогается в мелкой дрожи. Это похоже на морось. И ты не знаешь, будет ли дальше буря, или же пройдет вместе с туманом. Так и я сейчас. Понятия не имею, чем все это закончится.

– Не мог я тебе признаться в этом, Мила.

Мои глаза, покрытые пеленой сдерживаемых слез, находят мужа, и словно на плечи опускается тонна безнадеги, которую я чувствую сейчас.

– Не мог? – голос звучит устало, сломленный и безжизненный какой-то. – Не мог, – повторяю сама себе. – Почему ты решил, что ложь – это правильный выбор?

– Я не мог тебя потерять. Я бы этого не вынес. Ты и дочка…

– Какая дочка, Герман? Тебе лучше теперь уточнять, о какой из двух твоих дочерей ты говоришь, – надрыв в голосе становится ярче и сильнее.

– Мила, прошу…

– Не проси меня ни о чем. Я хочу знать почему, черт подери.

– Ты всегда была моей жизнью, моей… моей…

– Видимо, это для тебя весомый аргумент, – сдираю с щеки слезу. – А для меня… Уже не имеет значения, что это для меня. Ты молчал, потому что знал, что это будет конец всему.

– Мила, умоляю, – подлетает ко мне, когда я, оторвавшись от стены, делаю шаг к двери.

Герман обнимает меня и, подхватив, отрывает от пола.

– Я сказала не прикасайся ко мне, – вырываюсь из его рук, но без толку. – Нет…

Чувствую его губы на своей коже. Шепот, среди которого улавливаю короткие «прости» и «люблю».

– Пусти… Отпусти меня, скотина, – цепляюсь в его волосы и отдираю от себя.

Дверь внезапно открывается, и влетает свекровь.

– Герман, что ты творишь? – она подходит и пытается убрать его крепкие руки от меня, все еще в подвешенном состоянии.

– Мама, не лезь… Уходи.

– Там столько детей. Ты их пугаешь, господи. Да что же вы творите? Там ваши дети…

Мне удается протиснуть каким-то образом колено между его ног, и я, не думая, бью. Потому что он бы не отпустил.

Герман расцепляет руки, и я валюсь на пол. Тут же встаю и иду к двери.

– Мила, – слышу сдавленный голос мужа и его матери.

– Оставьте меня в покое, оба.

Я двигаюсь по коридору и, минуя выход на задний двор, устремляюсь на улицу.

Позади слышится голос Веры, и я срываюсь на бег.

Это ужасно, я знаю… Знаю.

Но сейчас я уязвима, сейчас я не могу ничего с собой поделать. Мне нужно убежать.

Я ловлю такси и, сев в машину, прошу ехать куда-нибудь.

***

Сердце полосуя, больно так ломали.

Нежную, родную, не стыдясь в глаза.

Под предлогом слабым, ложью согревали.

Не могли иначе. Играли до конца.