Глава 17

Мне кажется, что я тону, и, уходя под воду, не вижу ни единой руки, которая бы пыталась помочь.

Почему?

Потому что я это заслужила? Или, быть может, потому, что настолько глупой была?

Я все осознаю. Я слышала каждое слово, была там… в той комнате, где простиралась ложь, гладким полем с самой зеленой из всех трав. И я гуляла по тому полю долгие годы.

Господи, годы.

Я все осознаю, но при этом ничего не понимаю.

Как вышло, что все вокруг было искусной игрой людей, которым я доверяла, как самой себе? Как они посмели так со мной обойтись?

Я будто в фильме. Том самом, кажется, «Шоу Трумана». В том моменте изумительного осознания, насколько больно люди могут делать. И при этом им не обязательно вытаскивать ножи и вонзать их физически в мое тело, хотя это было бы куда проще. Но нет. Моральная сторона, сердечная сторона… Вот где самая тонкая нить, а при малейшем прикосновении, сравнима с тысячей лет ада.

Так, где мне искать ответы на свои вопросы, если даже задавать их равносильно поеданию ежа.

Мне сорок два года. Девятнадцать лет из которых, Герман является неотъемлемой частью. Я с ним срослась настолько, что никогда бы не подумала, что любимые глаза могут смотреть в мои собственные и так жестоко лгать.

Даже измена, которая и привела к этому всему, не так сильно сжимает сердце в попытке раздавить его, хотя это уже немало. Он пошел дальше, словно этого было мало.

Он привел ребенка от другой женщины в нашу семью. Позволил полюбить эту девочку, раствориться в боли от потери ее "матери", такой же лгуньи, и заменить ее в итоге.

Он слышал, как я называю ее своей дочерью, не желая обделять любовью и внимание. Видел, как я ее обнимаю и целую. Заплетаю косы и готовлю любимую еду. Познакомил нашу дочь с плодом своей неверности и при этом ни разу не выдал себя.

Проживал каждый день, все глубже зарываясь в обман, и лгал, лгал… лгал…

Все вокруг лгали. Смотрели в глаза и не отводили их даже в самые уязвимые моменты.

Я так глубоко зарываюсь в свою боль, что не сразу слышу голос водителя такси.

– Женщина?

– Что? Простите, я…

– Куда едем?

– Эм… я… Не знаю. Простите. Я сейчас, – оглядываюсь, пытаясь найти сумочку, но понимаю, что не взяла с собой ничего, убегая из дома. – Проклятье. Я все оставила.

– Хотите сказать, что вам нечем заплатить? – задает резонный вопрос, но при этом я не слышу грубости или злости в голосе.

Я смотрю в зеркало заднего вида и сталкиваюсь с ним взглядом, соединяя ладони и переплетая пальцы. Натыкаюсь на ощущение обручального кольца на пальце и горько выдаю.

– А обручальными кольцами вы плату принимаете? – снова смотрю в зеркало и чувствую, как горячая слеза, остывающая по пути, скатывается по щеке. – Или, может, я заплачу вам годами лжи? Скажем, десять лет покроют этот маршрут? – понимаю, что несу ужасные нелепости, но так печет изнутри, что хочется горло разодрать ногтями. – Плохая валюта, не так ли?

Он молчит и постоянно смотрит то на дорогу, то на меня.

Я распадаюсь на части в машине такси, на глазах у незнакомца, и при этом он кажется в своем молчании гораздо более честным, чем те, кого я знаю полжизни.

– Простите, – вытираю слезы и сажусь ровнее. – Езжайте на Пушкина, моя мама заплатит.

Он кивает и на ближайшем перекрестке сворачивает налево.

Дальше, проезжая очередную сотню метров, а за ней другую, я стараюсь помалкивать и смотреть в окно. Желая, чтобы движущееся вместе со мной время, отбрасывало каждую минуту в прошлое… каждую, что сейчас полна боли и страданий. Отбрасывало так далеко, чтобы и не найти уже никогда. Жаль, что не удастся забыть.

Когда машина сворачивает в последний раз и движется по улице к дому мамы, мужчина внезапно начинает говорить.

– Мой отец был тренером юношеской команды в местной спортивной школе и говорил каждый раз перед игрой: они будут думать, что победили, а вы сумейте повернуть счет в свою сторону, даже на последней минуте игры.

– Мудрые слова, – отвечаю, задумываясь почему-то о достоинстве, уважении. – Но в жизни все иначе, чем просто закинуть мяч в сетку.

– Все то же самое. Нужно просто решить, какую стратегию вы разработаете для победы.

Совсем невесело улыбаюсь. Не хочу быть невежливой. Этот мужчина возраста моего отца, а возраст я уважаю.

– Спасибо. Я обязательно об этом подумаю.

Он останавливается на обочине у дома мамы в эту же секунду.

– Я не сбегу, – сообщаю ему, прежде чем открыть дверь.

– Это ваш выбор.

– Сколько я вам должна?

– Четыреста пятьдесят.

– Минутку.

Быстрым шагом иду к калитке, затем в сам дом и натыкаюсь на маму, проходившую из кухни в гостиную.

– Мила? – удивленно смотрит. – А я вот одеваюсь.

– Я не по этому поводу. Можешь обратно переодеваться.

– Но…

– Дай пятьсот рублей. Я кошелек оставила дома, за такси нужно заплатить.

– Сейчас, – хоть и шокирована моим появлением, она быстро берет сумку на комоде и вынимает из кошелька деньги.

– Спасибо, я мигом.

К машине автомобиля я подхожу еще быстрей и сдачу прошу мужчину оставить себе.

Он улыбается, покачав головой со словами «Молодежь» и, попрощавшись, уезжает.

– Молодежь, – повторяю, за ним. – Да уж.

Стоит обернуться к родительскому дому, как момент сразу исчезает, обнажая истину моего здесь нахождения.

Перевожу дыхание и возвращаюсь.

Я не совсем уверена, стоит ли так сразу говорить обо всем маме. На самом деле, я понятия не имею, что мне вообще делать. Но идти с разговором к кому-то другому я тоже не могу.

Войдя в дом, я слышу, как мама разговаривает. А догадавшись с кем, хочу вырвать телефон и заорать в трубку, чтобы не смел даже разговаривать с ней или задавать вопросы.

– А в чем дело-то? – выходит навстречу ко мне и смотрит странно. – Герман тебя ищет.

– Пусть дальше ищет, – говорю, снимая обувь. – Я здесь, но для него меня тут нет.

Знаю, что он меня прекрасно слышит.

– А… – мама кивает, слушая то, что он отвечает и сбрасывает звонок. – Ничего не понимаю.

– Значит, я не одна такая.

– Вы поссорились?

– Пойдем сядем. Я не привыкла к таким высоким каблукам.

– А я говорила: купи как обычно.

– Удивить хотела… – обрываю свои же слова о том, что покупала это платье, белье под ним и туфли на шпильке для Германа, глаза его, как выяснилось – бесстыжие, порадовать.

Мама, странно посматривая на меня, идет в гостиную. Опускается в кресло и молча наблюдает за мной. Хотела сесть скорее, а сама брожу из угла в угол.

– Мила, да что с тобой?

Останавливаюсь будто перед краем оврага и пронзаю ее взглядом.

– Ма, я сейчас вопрос задам, но ты ответь честно только.

– Ладно.

– Ты знала, что Вера – родная дочь Германа?