Глава 18

Мама смотрит на меня такими круглыми глазами, что впору переживать, как бы они ни выпали из глазниц.

Но другое смущает больше: она молчит.

Господи, я сойду с ума и уеду на край света, если… Я люблю свою маму. Я ее обожаю и уважаю с папой больше всех людей на планете. Не только потому, что она моя мама. Она умная, рассудительная и всегда говорит прямо. Я помню, как ненавидела это в ней, гораздо более молодой девушкой, девчонкой, по сути. Меня порой очень ранила правда из ее уст. Но ей было не менее тяжело говорить то, что есть, а не то, что будет усладой для ушей, а не истиной.

Да и папа у меня такой же.

А еще мама всегда знает, что ответить и сказать, какой бы ни была тема разговора. Вот только сейчас… похоже, сейчас ей слова даются тяжело. А мне сложно рассуждать о причине этому явлению. Ведь если она знала, то… я уже больше ничего не мыслю в этой жизни и доверять смогу себе одной, но в таком случае сойти с ума будет на следующем перекрестке жизни.

– Мам?

Она вздрагивает от моего голоса, который растворил молчание в бокале с мутной водой ожидания и реальности.

– Господи… почему ты молчишь? – уже почти срываясь, спрашиваю.

– Да, я… Все думала, что ты сейчас скажешь что… Мила, ты… Ты что, серьезно? То есть как это родная? Они же с Инной… родные, – ее потрясенное лицо выглядит таким бледным, что мне становится страшно за маму.

Наверное, это и ответ на мой вопрос.

– Нет, ма. Фу, ты что…

– Ой, боже, аж сердце прихватило, – она обмахивает лицо ладонями, которое снова приобретает чуть розоватый цвет. – Так… выходит… Ничего не понимаю.

Я подхожу к дивану, ощутив слабость, и буквально падаю на него.

– Его она дочка, мам. Представляешь?

– А… Инна?

– Точно не знаю, что там и как было, но если мы знаем ее как мать ребенка, то, выходит, она покрывала брата.

– Ой, боже… что же они натворили. Ах… это же столько лет, – мама причитает и вздыхает, а мне это каждое слово, каждый факт, что она произносит, как капельки кислоты на сердце.

И вот оно кровоточит и растворяется, шипя.

– Что натворили? Дурой меня выставили. Нагло обманули… Свекровь ведь тоже все знала. Она покрывала сына.

– Ох, Мила… девочка моя, – мама встает с кресла и садится ко мне, затем принимается обнимать, пока я снова рыдаю.

– Лжецы, – всхлипывая, завываю вслух. – Все они, мама… Я такой идиоткой себя ощущаю, такой…

– Ну-ну, тише… – гладит по спине и уговаривает успокоиться.

– Все знали обо всем… Обманщики, притворщики… Я такая злая, мама… так злюсь на него… на них…

– Все пройдет! Все пройдет! Посиди, я за чаем схожу, – оставляет на диване и скрывается на пороге гостиной.

Пока ее нет, я снова прокручиваю разговор свекрови с мужем. Слова, что он сказал… да, господи, я пытаюсь все десять лет прокрутить на пленке памяти за десять секунд. И даже не знаю, что пытаюсь там найти. Только если свою глупость и безграничную доверчивость.

Я понимаю, что не могла знать того обмана, в который меня окунули нарочно, но неужели это было так просто. Просто взять и сотворить такое со мной. А если бы я не услышала этот разговор сегодня? Я, итак, десять лет ничего не слышала, столько же еще сидела бы и…

– Вот, – мама ставит маленький серебряный поднос, который вместил в себя две чашки и чайник. – Давай, тут с травами. Хороший сбор успокоит.

Смотрю на нее и едва могу выдавить улыбку.

– Так вот, мое лекарство от боли? Чай? – заглядываю в чашку, где зеленоватая жидкость с ароматным запахом манит сделать глоточек.

– Не лекарство, умная моя, но поможет справиться с этой истерикой, у которой ты на пороге стоишь.

Она берет свою чашку и смотрит на меня.

– Думаешь, я скачусь до истерики?

– О, поверь, ты себя со стороны просто не видишь, милая. Поэтому пей и потихоньку рассказывай.

Глубоко вздыхая, почти до покалывания в легких, и делаю, как она сказала.

– Полагаю, ты услышала что-то? – мама решает начать с вводных вопросов.

– Ну, сегодня же у Веры день рождения… – и тут осознание внезапно делает мне очень больно. – Боже, я такая ужасная, да?

– Почему?

– Она ведь ребенок. Нагулянный Германом, но… Она так кричала в спину, пока я убегала. Мам, у меня сердце разрывалось, но я не могла… Я так боюсь посмотреть на нее. Посмотреть снова, как в ту, первую секунду и… господи, я не верю, что могу возненавидеть ребенка. Ребенка, мам. Я же сама мать, как я…

И тут случается то, что имела в виду моя мама. У меня истерика. Я просто пропадаю в ней и не могу вынырнуть, истекая слезами, а не плача.

Я виню себя за эту неустойчивость, за слабость, которую проявила и поступила, как поступила часом ранее. Даже за свою глупость и доверчивость.

В себя я прихожу в объятиях мамы. Всхлипывая, я буквально лежу на ее коленях, с поджатыми к груди ногами.

Глаза быстро высыхают, пока я в этом положении и полном сознании. Тогда и начинаю говорить снова.

Все еще заикаясь, сбивчиво, но я говорю.

– Я искала Германа. Оксана сказала, что он в дом с бабушкой ушел. Пошла за ними и услышала, как свекровь ему говорит, что я могу все узнать рано или поздно. А он, представляешь: «Три года скрывал, еще столько же смогу», и при этом у него был такой голос… Даже не знаю, безразличный или же самоуверенный.

Мама продолжает гладить меня по голове, пока я перевожу дыхание, чтобы снова продолжить.

– В итоге я вошла. Они смотрят в шоке, а сзади Вера, – проглатываю ком размером с мою гордость, который грозится меня задушить. – Свекровь ее забрала с собой, а мы в комнате остались. Слово за слово, а что тут отпираться, если я все услышала. Он и сознался, что изменил. Схватил, давай что-то шептать, целовать. Идиота кусок. Боже, так мерзко. Вот прямо от всего мерзко. Даже от себя самой.

Выговорившись, я замолкаю, словно меня покинули все силы.

– Знаешь, может сейчас не время для этих слов, дочка, но я тобой очень горжусь, – говорит мама.

– Ма, ну чем тут гордиться, правда.

– Ну как это чем? Да хоть… – она не успевает договорить, потому что входная дверь открывается и мы обе слышим голос… Оксаны и папы, зовущих меня.

– Мам… Мама, – она кричит так громко и быстро, что у меня будто в голове взрывается страх.

– Что такое? – поднимаюсь и бегу к ним навстречу. – Оксана?

И как только она меня видит, то тут же кидается в мои объятия, ни слова не говоря.