Глава 19

Герман

За эти годы существенно ничего не поменялось. Только седина на висках стала пробиваться. Моя жена стала еще более привлекательной в свои сорок два. Дочь выросла и превратилась в молодую, прекрасную девушку, которой скоро исполнится восемнадцать. А Вера… она так и осталась для меня дочерью Инны, а может, Ларисы, лицо которой я уже и не вспомню. Моей дочерью она так и не стала.

Разумеется, я не говорю о полном безразличии.

Отношусь к ней с теплом, даже когда она называется меня папа Герман. Без имени никогда, всегда эти два слова вместе. Меня это не задевает. Но внутри вулканом низвергается все тот же страх, когда я слышу из ее уст «мама» – обращенное к Миле.

Много раз я готовился открыть правду. Мама так и не простила мне ту ложь, которую несла за собой Инна, которую несет теперь она. И не было ни единого дня рождения Веры, чтобы она не сказала мне о том, что это подло и надо признаться.

Признаться! Как?

Я прокручивал в голове этот раз говор и ни разу не довел его даже до середины.

И дело тут вовсе не во мне. Дело в женщинах моей семьи, которые мне этого не простят. Ни одна из них.

Да, я боюсь все потерять. Кто бы не боялся? Кто бы вот так легко согласился пойти и сказать любимой женщине ту самую, черную и зловонную правду. Правду, которую я презираю всей душой. Правду, а значит, и себя.

Так прошли три года. Самокопания и постоянного нервного напряжения. Словно кто-то мог взять и рассказать моей жене обо всем. Но никто бы этого не сделал. И все равно, она, словно тень бродила за мной. Вот она, та самая правда.

Очередной день рождения Веры. Мила была полна энтузиазма, заказывая развлекательную программу по любимому мультфильму девочки. Аниматоры, арт-визажисты, или как их, так, которые рисуют на коже всякое.

Я предложил заняться этим ей самой, но она не хотела делить свое время в этот день с кистями и красками.

Мила как истинная женщина, и мать любит праздники. Любит подготовку к ним и само торжество.

Все шло по плану. По четко выстроенному графику – моей женой. Пока не появилась мама.

На ее лице была расписана золотой краской вина и сожаление. Я же старался сохранить холодный тон, когда позвал ее на разговор. Мне было необходимо убедить ее в том, что молчание – это единственный правильный путь.

Это и стало фатальной ошибкой. Ошибкой, которая все разрушила.

Та самая правда вышла наружу и показала истинное лицо. Будто оживший портрет Дориана Грея из романа Оскара Уайльда.

Я поступил подло и лгал Миле, но кто бы поступил иначе? Кто бы пришел с повинной?

Никто.

А те, кто скажет, что «А вот я бы…» такие же лжецы. Я совершил ошибку в состоянии, далеком от нормального, и не планировал терять семью из-за этой ошибки. Я итак, их почти потерял. Понятия не имею, за что эта невероятная женщина – моя жена, так сильно меня любит. Но она дала мне этот шанс. И я бы не потерял его.

Вот только ложь вошла в спираль и закрутилась так сильно, что я уже не видел начала ее, а конца наделся никогда не увидеть.

Но сегодня… это произошло. Спираль достигла своего конца у самого дна пропасти, в которую я летел девять лет.

Я видел, как ее ломала боль, и не мог ничего поделать. Мне все казалось, что сейчас она успокоится и мы поговорим. Что я скажу, как люблю ее и нашу дочь, но она не слушала меня… или не слышала.

Этого удара, который она нанесла мне, я не ожидал.

– Мама, иди за ней, – сдавленно хриплю, не имея возможности вдохнуть кислород.

– Да, куда я побегу-то, с моими ногами, – но она двигается вперед и выходит из комнаты.

– Ма-ма, – слышу повторяющийся крик Веры, и когда поднимаю голову, чтобы выпрямиться самому и пойти к ней, я вижу на пороге Оксану.

– Что случилось? Где мама?

– Она, – все еще с трудом ворочаю языком, чтобы ответить ей и не напугать. – Мама скоро…

– Не ври мне, где она? – повышает дочь голос. Да, ей уже не восемь, как в то время, когда достаточно было сказать, что все будет хорошо и она успокаивалась. – Что ты сделал?

– Ну-ка смени тон, – повышаю на нее свой голос.

– А то что? Ударишь меня? Наорешь?

От неожиданности не сразу нахожу слова для ответа ей.

– Куда она пошла?

– Я сказал… – только она не слушает, а просто разворачивается и уходит.

Я следую за ней.

– Вера, куда мама пошла?

– Она… она… Мама уехала… она не взяла меня с собой. Мама ушла от нас… она уехала, – в истерике отвечает и бежит на улицу.

– Стой, – кричу и выбегаю, чтобы дел не натворила.

Догоняю ее, и ребенок, обернувшись, обнимает меня, умоляя, чтобы я вернул ее маму домой.

Я глажу ее по голове и говорю, как когда-то дочери, что все будет хорошо. Мимо меня проносится Оксана и, даже не оглядываясь, убегает за ворота.

– Оксана! – кричу и, отцепив руки Веры, бегу за ней.

– Отстань, я пойду ее искать, в отличие от тебя.

– Стой, сказал.

– А я сказала, отстань.

Она прыгает к кому-то на сиденье мотоцикла и, посмотрев на меня, отворачивается уезжая.

– Это что еще за новости?

У меня не остается выбора, кроме как вернуться домой.

Мама бегает вокруг меня, причитая о том, что будет дальше. Вера ревет, голова кругом.

Я закрываюсь в комнате, которую Мила отделала под свою мастерскую и начинаю звонить ей. Но вспоминаю, что она не взяла с собой ничего. Затем я звоню дочери, которая, разумеется, не отвечает.

Вылетаю из комнаты и натыкаюсь на маму.

– Ты прогнала всех?

– Да, сказала, что праздник закончился.

– Я поеду ее искать, – хватаю ключи и кошелек, но мама идет по пятам и причитает, словно это поможет.

– Ох, я же говорила, что закончится это плохо. Я же говорила…

Резко останавливаюсь и наступаю на нее, не в силах больше слушать все эти бредни.

– Тебе нужно было просто держать за зубами свой язык, – ору на нее что есть мочи. – Знаешь, что такое молчание, мама? Это значит не обсуждать ничего из запретной темы. А ты приходишь в мой дом, где находятся моя жена и дочь, и устраиваешь показательные лица, выводишь на разговор. Это ты виновата, что Мила все узнала. Ты, черт подери.

Мама пятится назад, затем останавливается, чтобы ответить на мой выпад.

– Я виновата, что ты нагулял ребенка, пока мы все за тебя переживали? Пока твоя жена чуть ли не в бега подалась, – ее голос с каждым словом все выше, и наши крики могут быть слышны на соседней улице. – А он, посмотрите на него, павлин, хвост распушил в своих умозаключениях. Пошел да на другую девку… Тьфу на тебя. Твой отец никогда бы этого не простил ни тебе, ни сестре твоей. Он бы всем нам показал. Это твой ребенок, ты им и занимайся. Родил, будь добр, нести ответственность сам. Итак, уже вон сколько наворотил.

– Я ее не хотел. Она не была мне нужна…

– А вот надо было думать, прежде чем изменять своей жене.

– Думать? Забыла, в каком я был состоянии?

– Забудешь тут, когда напоминание ходит в образе ребенка. А вот и хорошо, что Мила узнала обо всем. Она же ее полюбила как дочь. Твоего родного ребенка, между прочим, полюбила, а ты стоишь и на мать срываешься. Негодник. Не должна была я тебя покрывать, и Инка тоже. В этом мы с нею виноваты, каюсь. Но ты первым этот грех породил, Герман. Ты, а не мы. И никто тебе ничем не обязан.

– Вот как? – подхожу к ней ближе и…

– Хватит, – кричит Вера, стоя в затемненном коридоре, между гостиной и кухней. – Хватит… – снова орет и убегает.

Мы с мамой смотрим друг на друга, словно ведем очередной бой.

– Не смей, Герман, – почти рычит она на меня, зная, что решается сейчас, и я отступаю.

– Иди к ней, мама. Иди… Я поеду искать свою жену и дочь.

– Эта девочка тоже твоя дочь.

– По крови, но не здесь, – указываю в область сердца.

– Какой же ты подлец, – ахает она, и я, развернувшись, ухожу из дома.

Однако я не уезжаю сразу. Медленно я огибаю дом и иду на звуки голосов.

Вера убежала на задний двор и сидела там с мамой на траве. Убедившись, что девочка в надежных руках, я сажусь за руль и звоню матери Милы.