Глава 22

Господи, когда она стала такой взрослой?

Я поворачиваюсь к дочери и смотрю в осмысленные глаза, которые явно ждут ответ. Да только вот нет его у меня сейчас.

Моя первая реакция уже прошла. Какой будет вторая?

В такие моменты хочется быть запрограммированным роботом, у которого есть функции и никаких эмоций.

Оксана опускается на стул, но не отворачивается. Поэтому я опускаюсь рядом.

– Знаешь, мы взрослые, иногда хуже детей. То проблемы придумываем, которых нет. То говорим не в то время и не в том месте, а иногда, как я сейчас, не имеем ответов на вопросы совершенно.

Она хмыкает и переводит взгляд на окно. Я задумываюсь над тем, что же сейчас крутится в голове моей дочери, но она помогает мне ее понять сама.

– Это ты так сейчас от ответа ушла?

– Если бы он был у меня, этот ответ.

Я снова становлюсь центром ее внимания, когда красивые глаза Оксаны смотрят на меня очень внимательно.

– Ну это же папа тебя… – опускает взгляд, явно потому, что стыдно мне такое говорить, – обманул. Верка ни при чем.

– Голова и сердце порой – враги, а не советчики. Одним все понимаешь, вторым рушишь выстроенные концепции. В тандеме работать им очень тяжело. Это как если на черное наложить белое, или наоборот.

– Сложно как.

– Это факт.

Оксана набирает полные легкие воздуха, но сказать свою мысль не успевает, потому что к нам на кухню заходит мама.

– У вас все хорошо?

– Да, бабуль. Пойду к себе.

Она целует меня и маму в щеку, тут же сбежав от нас обеих. И как только мы слышим стук двери, я кладу голову на скрещенные на столе ладони, голову, тяжело вздохнув.

– Задает вопросы?

– Не просто вопросы, мам. А очень тяжелые и эмоциональные вопросы.

– Для матерей нет простых вопросов, как и ответов.

– Ага, если эти ответы вообще есть. Боже, будто по кругу.

Перед глазами проносится вся ситуация с Германом, что случилась полчаса назад, смешивается с ужасом прошлого и все становится более запутанным и в то же время таким сложным.

Откуда в нем вся эта агрессия? Все же было хорошо до того пожара, как Герман пролечился. Прошло почти десять лет… И столько же лет лжи. Пока я прощала его, мирилась, помогала во всем, что было после клиники, он меня предавал. Единожды или нет? Кто та женщина? Почему она отдала ребенка и, главное, почему он вернулся ко мне, если у него были отношения?

И снова одни вопросы.

– Мне нужно позвонить свекрови, – бормочу, не поднимая головы.

– Зачем?

– Попросить, чтобы она забрала Веру. Герман опасен, а мне нужно поехать за кое-какими вещами, и пока что…

Такие слова даже в голове не укладываются, поэтому я не пытаюсь их говорить вслух. Я чувствую себя преданной в отношении мужа и отвратительной дрянью в отношении ребенка. А как примирить эти две стороны, не знаю. Предать себя и свою гордость, что топтали долгие годы, но в то же время сохранить материнское и женское нутро, которое сейчас, словно раненый волк, скулит от поступков.

Мама тихо уходит из кухни, оставив меня одну и чашку чая рядом на столе. Я замечаю это только спустя время, лишь потому, что он остыл. Рядом с чашкой ее телефон, так как своего у меня с собой нет.

Набираю номер свекрови и тут же слышу ее всхлип и причитание в трубку, относящиеся моей матери.

– Ой, Марина… Что же они творят? Что творят наши дети… Ой, мое сердце разрывается. Я ведь говорила ему все эти годы, чтобы сознался… А он… Марина, что же нам делать?

Им? Кому им, если речь обо мне и ребенке, которого мой муж нагулял на стороне? Какие могут быть решения от матерей, если все основывается на нас двоих?

– Вам сейчас, Любовь Ивановна, – подаю голос, чтобы она, наконец, прекратила разыгрывать стыд, – нужно забрать внучку от сына.

– Мила… дочка…

– Вы меня услышали?

– Не руби сгоряча… – принимает попытку отговорить от решительных действий.

– Я не рублю с горяча. Скорее по горячему. Мы же не будем говорить о совести?

– Послушай, я не говорю, что я права, только о том, что я мать и поступила так из материнских чувств, а не в корыстных целях в отношении тебя.

– О, знаете, это все меняет, ведь я поступаю так же. Он сейчас схватил за плечо Оксану и чуть ли не кидался на всех нас. Я хочу уберечь свою дочь и желательно себя. А вас, как бабушку Веры, я прошу уберечь ребенка. Вы понятия не имеете, каким бывает Герман в таком состоянии.

– Ты говоришь о нем, как о ненормальном…

– Я говорю о нем, как о человеке с неустойчивой психикой. И лучше мне ошибаться, чем быть правой.

– Он долго лечился и здоров.

– Правда? Тогда тот мужчина, которого я видела час назад, был какой-то прохожий с буйным характером.

Она вздыхает.

– Мила, у меня здоровье не позволяет брать ответственность за ребенка, ты же знаешь…

– Главное, чтобы позволяла совесть, Любовь Ивановна, – уже хочу разорвать вызов, но слышу вдогонку вопрос:

– А что ты решила насчет нее? Ты Верочку заберешь потом? Она же тебя так любит…

– До свидания, – нажимаю на красную кнопку сенсора и смотрю на экран не моргая. – Да уж, вот так ловко оправдать можно ложь материнской любовью.

Усмехаюсь и встаю со стула.

Нахожу маму во дворе. Она готовит почву для скорой посадки цветов, потому что тепло уже, земля прогревается.

– Поговорила?

– Да.

– Заберет? – мама пронзает внимательным взглядом.

– Отмахивалась тем, что Герман здоров, но надеюсь, что да.

– А если нет?

– Мам…

– Что? Я к ней относилась так же, как и все, с любовью. Ты и сама вон, волнуешься.

– Просто надеюсь, что она меня услышит. Тебе помощь нужна?

– Ну что я, старая совсем, по-твоему?

– Ты в свои шестьдесят кому угодно фору дашь.

– И я о том же. Лучше скажи, куда ехать собираешься?

– Откуда ты…

– Да на лице написано. Что я, дочь свою не знаю?

– Нужно за вещами съездить. Ну и поговорим, если Герман дома.

– Уверена?

– Ему может стать еще хуже, а ждать до того момента я не хочу.

– Тогда отцу лучше не говорить об этом. Сейчас сниму перчатки и денег дам.

– Спасибо.

Через пятнадцать минут я уже сидела в такси и не имела понятия, что ждет меня в доме, который сейчас кажется холодным и чужим.