Глава 23

Герман

Все повторяется опять.

Я их теряю. Только сейчас есть и повод, и минимум шансов.

Она не простит. Не Мила. Не эта женщина.

Но если бы она знала, почему я так поступил. Если бы она хотя бы постаралась понять.

Я чувствую, как пальцы, сжимающие руль, начинают дрожать, и останавливаюсь, съезжая на парковку у какого-то магазина. Продолжать путь опасно.

Вынимаю телефон из кармана брюк и начинаю звонить жене. Но она не отвечает. Записываю голосовые.

Высказываю все – от начала и до конца: о любви, о нас, о нашей дочери и ошибках прошлого.

Я хочу сказать и делаю это. Она должна понять. Любой поступил бы так же.

– Черт, – бью ладонями по рулю, потому что ни одно смс не прочитано. – Твою ж… Ну же, Мила.

Сжимаю волосы пальцами, запустив в них пятерню. Но, думаю, больней уже не будет. Если она не простит.

Гребаная Лариса. Проклятая женщина на мою голову.

– Что же мне делать? – тру лицо ладонями и злюсь.

Как много внутри сейчас злости, просто невообразимо. Но она не помогает мне с ответами на вопросы. Я не знаю, что мне делать.

Мне просто нужна моя семья. И все. Никто и ничто не важен, кроме них.

«Родная, я виноват… Я… Просто давай поговорим?» – предпринимаю новую попытку и отправляю ей голосовое смс снова.

Но результат тот же.

Успокоившись, насколько это возможно, и собрав себя в руки, я снова выезжаю на дорогу и держу путь домой.

Переступив порог, волнение становится снова сильным. А когда я вижу Веру, понимаю, что мне лучше быть подальше от ребенка.

Она смотрит на меня грустными глазами. Рядом, вздыхая, ходит мама.

– В чем дело? – замечаю в ее руках одежду. – Что это?

– Это мое, – отвечает Вера.

Я перевожу взгляд с нее на мать и жду ее ответ.

– Это временно. Вам двоим нужно разобраться во всем, – она резка в своих словах и интонации, но это нормально.

– Хорошо…

– Ничего хорошего в этом нет, – резко обрывает она и берет за руку ребенка. – Пошли. Остальное возьмешь сама.

– Ладно, – слышу ее ответ, а потом и звук закрывающейся двери в детскую.

– Отлично, – бормочу поднос и, бросив на комод ключи от машины, иду в гостиную, где на стеллаже нахожу телефон Милы. – Черт возьми.

Он заблокирован и запоролен, но я вижу свои сообщения на экране во всплывающих уведомлениях.

– Это мамин, – слышу сбоку, и телефон внезапно исчезает из моих рук.

– Эй-эй… верни. Мама скоро приедет и заберет.

– Это личная вещь. Мама сказала, что личные вещи нельзя трогать, – снова протестует, и я кое-чего не могу понять, против меня что весь дом ополчился?

– А мне можно.

– Нет, – почти кричит и прячет мобильный за спину, когда я делаю к ней шаг с намерением забрать.

– Да что ж такое. Мама, – ору и жду, пока она выйдет к нам. – Забери у нее телефон Милы и…

– Что? Хочешь, чтобы мы ушли?

– Мама, – рычу на нее, потому что продолжать тот разговор я не хочу.

– Да поняли мы все, поняли. Верочка, оставь телефон, он пригодится твоей маме, и поедем.

– Но, – она встает на носочки и что-то шепчет матери, отчего я закипаю.

Мне нужно остаться одному, сейчас же.

– Нет, этого не будет, – отвечает ей моя мать, и Вера, смотря на меня суровым детским взглядом, подходит к столику, за которым Мила часто делает какие-то наброски или записи, кладет на него и отходит к бабушке.

Мы сталкиваемся с ней взглядом и, больше ничего не сказав, они обе уходят. Только в дверях, Вера оборачивается и смотрит на меня пару секунд, прежде чем уйти.

Подхожу к дивану, оставшись один, и валюсь на него бесформенным, но очень тяжелым мешком с картошкой.

Такое ощущение, что из меня высосали все силы.

Понятия не имею, сколько провожу в этом моменте времени.

Я все ищу пути, чтобы вымолить прощение у Милы. Думаю и думаю, пока не слышу доносящийся шорох, откуда-то слева и шаги в доме. А подняв глаза, не верю им.

– Мила?

– Я приехала за своими… – начинает жена, но я уже вскакиваю на ноги и мчу к ней.

– Господи, я знал, – обнимаю ее и прижимаю к себе.

Мои губы целуют ее щеки, лицо, все, до чего могут дотянуться. Но мои уши отказываются верить в то, что она говорит. Поэтому я просто не слышу ее и отказываюсь воспринимать слова, которые не являются правдой.

– Я так рад, что ты приехала. Я все объясню, только останься…

На мою щеку опускается ее ладонь и обжигает кожу. Только тогда я останавливаюсь и, слегка отклонившись, смотрю.

– Пусти, я сказала, – доносится ее громкий голос, сквозь шум в моей голове.

– Что?

– Я сказала: убери от меня свои руки, Герман, – она отталкивает меня и пытается вырваться.

– Но… – я непонимающе смотрю на нее и вижу страх и боль на ее красивом лице.

Мои руки не сдерживают ее ни на секунду больше, и она отшатывается, встав от меня как можно дальше.

– Ты что, обезумел совсем? – тут же идет в нападение.

– Я не понимаю…

– Чего? Слов «отпусти» и «не трогай меня»?

– Я думал, ты приехала поговорить и…

– Поговорить? Да. Но с чего ты решил, что мы будем говорить в кровати?

– Брось. Я не об этом. Просто был рад, что ты приехала.

– Ты просто надеялся, что все будет по-старому из-за срока давности твоей измены? Но я была с тобой эти годы только потому, что узнала о твоем обмане позже остальных, вот и все. Как ты вообще мог подумать, что я могу простить тебе годы лжи?

Она смотрит с непониманием.

– Потому что было легко меня обманывать? Так?

– Послушай…

– Ты хотел поговорить, Герман. Так давай поговорим по-взрослому, а не с попытками прикрыть срам. Честно и откровенно. Сейчас твоя ложь и попытка пустить пыль в глаза уже ничего не изменит. Да ты итак, достаточно из меня дуру сделал, хватит уже.

Она складывает руки на груди и смотрит на меня.

– Ладно, – киваю. – Ты права. Что ж… Во-первых, я прошу прощения. Я не должен был все это делать, но я хочу, чтобы ты знала: я сделал это, чтобы не потерять тебя и нашу семью.

– О, вот как. Помогло?

– Мил, разве ты была несчастна все эти годы?

– Герман, я была счастлива в статусе женщины, которая была не в курсе, что племянница – родная дочь моего мужа. Скажи ты мне сразу об этом, я была бы еще счастливей сохранив свое достоинство, потому что ты отнял у меня десять лет, притворяясь примерным мужем. Десять лет, Герман. Ежедневной лжи глаза в глаза. Это слишком много для простого обмана и даже измены.

– Я не притворялся…

– А что, твоя ложь уже не во благо?

– Мил, я понимаю, как все это выглядит, но… Ты же понимаешь, что уже ничего не изменить?

– Конечно. Поэтому и предлагаю говорить открыто, чтобы быстрей все решить.

– Согласен. Я ведь не отпираюсь ни от чего. Мы столько всего прошли вместе. Столько лет бок о бок, – я стараюсь быть убедительным, объясниться, но она запрокидывает голову и смеется. – Что?

– Прости, но все твои слова звучат так, будто мы обсуждаем разбитую вазу, а не измену, и ребенка, которого ты привел в дом и представил как племянницу. Неужели в твоей голове это так просто и нормально?

– Было бы нормально, я бы не стал… не стал все это… Скажи я правду, ты бы ушла тогда.

– Ну надо же, и как я посмела быть гордой? Ведь ты так старался от любви, а я, узнав, ушла, не тогда, так сейчас. И правда, дилемма.

– Мил… – вздыхаю, потому что ненавижу сарказм, а от нее тем более.

– Я скажу тебе так, Герман: никто не лжет подобным образом ради любви. Подобная ложь, скорее трусость, ну или… такая любовь, где нет уважения к жене, семье, да и себе самому.

– Ты бы солгала.

– Я бы так не поступила, – протестует, громко шипя. – Чтобы не лгать и не бояться потерять, Герман, я бы прежде всего так не поступила с тобой. Вот в чем разница между нами.

– Может и так. Но у всего есть объяснение.

– Его то я и жду, но сначала ответь: ты сказал, что это были отношения? Кто эта женщина?

Сказал. Но лишь для того, чтобы это звучало иначе, чем просто случайный секс ни пойми с кем. Думал, что так будет убедительней. Но полагаю, что значения не имеет. Не знаю, о чем я думал, говоря все это ранее.