Глава 23. Роман

— Боюсь, что с ним что-то не так, Ром, — всхлипывает Гайка.

Напряжение резко бьет в грудь, потому что в кабинете наконец-то появляется женщина средних лет, в белоснежном медицинском костюме и с маской на лице.

Ее глаза по-доброму улыбаются.

— А что это мы такие печальные? — смотрит она то на меня, то на Наташу и натягивает латексные перчатки.

Мы оба молчим, сдерживая беспокойство каждый у себя внутри.

Я вспоминаю молитвы. Все какие знаю. Мысли хаотичными стрелами кружатся по черепной коробке.

Только бы живой! Только бы живой и здоровый!..

Узистка с лучистыми, улыбчивыми глазами настраивает аппарат со множеством кнопок, как в кабине пилота. Нажимает на них в определенной последовательности, а затем разворачивается и ласково просит:

— Пониже, пожалуйста.

Наташа послушно съезжает на кушетке и снова испуганно смотрит на медработницу, а я не могу отвести взгляда от аккуратного, идеально круглого живота, по низу которого она датчиком размазывает прозрачный гель.

Подмигиваю Гайке, чтобы хоть как-то развеселить. Уставляюсь на грудь, небрежно приоткрытую от волнения и тут же спрятанную, потому что я спалился.

Наташа раздраженно закатывает глаза.

— Так… У нас срок какой? — делает записи узистка.

— Двадцать одна неделя и три дня, — слабо отвечает. — Это по месячным.

— Хорошо. Сейчас посмотрим.

Забросив руки в карманы брюк и вытянувшись струной, прищуриваюсь. Пытаюсь на серо-чёрном, мелькающем экране хоть что-то разглядеть, но вижу только размытые пятна.

— Малышок лежит головкой вниз. Давайте с неё и начнем.

— Хорошо, — как испуганный воробей пищит.

На экране вокруг головки нашего сына ставятся точки, который образовывают круг.

— И измерим бедро, — перемещает датчик выше пупка.

Я наконец-то начинаю хоть что-то распознавать, особенно когда вижу лицо или руки.

— Вес четыреста пятьдесят грамм, что соответствует двадцать первой — двадцать второй неделям беременности.

— Он здоров? — беспокойно спрашивает Наташа. — С ним все в порядке? Это можно как-то посмотреть?…

— Смотрим, не переживайте, — по-матерински успокаивает узистка. — Плацента по передней стенке. Хорошая. Пальчики… Видите? — обращается уже ко мне.

— Да, — хриплю в ответ. — Я вижу.

— Разволновался, папочка!..

Она приближает изображение с помощью мышки на панели и делает очередные замеры.

— Видите? Сердце бьется. Новые технологии, раньше такое было невозможно. А сейчас вот — всего два сантиметра, а можно даже сосуды посмотреть… Я пятнадцать лет в этом кабинете принимаю и до сих пор привыкнуть к этому аппарату не могу. Ой, ножкой стучит… Дайте сюда руку, — тянется ко мне.

Я делаю шаг и прикладываю ладонь чуть правее от пупка. Наташа, не успев возразить, обхватывает моё запястье и прикрывает глаза, когда моя рука начинает дрожать, потому что наш сын в неё легонько пинает.

Твою мать! Я не знаю, будет ли что-то в этой жизни прекраснее…

Снова ощущаю энергичный толчок.

Живой!!!

Сердце пропускает сумасшедшие по силе удары, кровь застаивается, потому что чувствую. Он живой!..

Мы с Наташей врастаем друг в друга взглядами. Как вспышка на солнце: сразу все друг про друга понимаем. Нет в мире двух частиц, более тонко чувствующих друг друга, даже если вокруг чертово броуновское движение. Даже если мир сгорел дотла и вокруг все вымерло. Выгорело. Если исчезло…

В день нашей свадьбы мы поклялись любить друг друга. Любить, даже когда любви не останется!..

Но была и ещё одна клятва… о которой мы оба в момент единения с нашим сыном в утробе вспоминаем. Наташа опускает глаза и беззвучно плачет. Я отворачиваюсь к окну и стискиваю зубы, так сильно, что челюсти судорогой сводит.

Предательская влага близко.

Мы поклялись никогда не вспоминать то, что с нами произошло до того, как появились друг у друга. Дали железное обещание, что не будем тащить плохое в свою жизнь, что бы ни случилось.

Никогда не вспоминать родителей…

Семья Наташи погибла при взрыве бытового газа в жилом доме, а ее, двухмесячную, спасла детская кроватка, накрытая покрывалом. Мама, папа, старшая сестра — в один миг никого не стало.

Она их даже не помнит.

У меня никогда не было семьи. Отца я не знаю, мать… Качаю головой, потому что матерью я назвать ее не могу. Даже звери так с потомством не поступают. В общем, меня нашли в коробке. Женщину, выкинувшую новорожденного ребенка в мусорный контейнер, быстро вычислили. Даже судили. Естественно, лишили каких бы то ни было родительских прав.

Я не знаю, кто она и как ее зовут? Сколько ей лет? Жива ли она?

В последнее время в интернете много тупых вбросов. Кто-то разрыл эту информацию и пытается сыграть на больном, вытащив всё моё грязное бельё. Как гиена ищет падаль.‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

На прошлой неделе какая-то женщина из Подмосковья призналась, что она моя мать. Два телеканала взяли у нее интервью, звонили мне, упрашивали. Я послал их на хуй.

У меня нет матери. Нет и никогда не будет.

В обыденном мире, состоящем из дохрена миллиардов простых людей и отъявленных нелюдей, у меня есть только один родной человек — моя жена. Это тотальное совпадение во всем. Так было и будет.

Теперь ещё и сын. Я невероятно счастливый человек.

Спасибо, Господи!..

Узистка быстро заполняет бланк и, улыбнувшись глазами, оставляет нас одних.

Ровно с громким стуком двери, Наташа прикрывает губы дрожащей рукой и протяжно всхлипывает. Я медленно тяну ее плечи себя и сажусь на кушетку.

Мягко обнимаю и пропускаю сквозь пальцы мягкие волосы.

— Я так испугалась, Ром. Ты бы знал… Так испугалась за него!..

— Я знаю, малыш.

— Это стыдно. Но… и за себя испугалась… Я эгоистка, но я вдруг подумала, как… Как… Снова одна. Во всем мире од-дна, — дрожит. — Я… я бы не выдержала этого, просто не смогла бы.

— Ш-ш-ш… Не разгоняйся, — прошу, обхватывая тонкую шею сзади и прислоняя к себе. — Тебе надо успокоиться. Все ведь хорошо. Врач сказала, все в норме.

— Я так испугалась…

— Я знаю, Гайка! Все позади.

Моя рубашка быстро намокает от слез. Мы ещё долго сидим вот так, покачиваясь в обнимку. А потом Наташа успокаивается и… отодвигается.

— Спасибо, что приехал, Ром, — уже отстраненно говорит.

— Я бы не смог не приехать, — тоже каменею. — Знаешь ведь?

— Знаю!..

Поднявшись, застегиваю пуговицу на пиджаке и наблюдаю, как Наташа стирает гель с живота.

— Сейчас схожу к врачу, попрошу для тебя отдельную палату. Напиши список, я соберу необходимые вещи. Полежишь здесь, проверим всё — от и до, чтобы быть спокойными.

— Хорошо.

Развернувшись, направляюсь к двери.

— Ром, — зовет она слабо. — Что?

— Сделаешь для меня ещё две вещи? — смотрит на меня стеклянными от слез глазами.

— В лепешку разобьюсь, — киваю.

— Не приходи сюда больше.

Всхлипывает.

— Не мучай меня, пожалуйста, — просит жалобно.

— Хорошо, — сжимаю дверную ручку до щелчка в пальцах.

— И… сделай так, чтобы я больше никогда не увидела твою Ильяну. Пожалуйста. Чтобы никогда!..

— А при чем здесь она? — сужаю взгляд, чувствуя, как в груди начинает циркулировать закипающая злость. — Ты из-за неё здесь?

— Просто сделай. Пожалуйста.

— Конечно, как скажешь. Отдыхай.

На негнущихся ногах иду в ординаторскую, а затем спускаюсь в кассу.

Покидаю больницу уже вечером. На пустынной стоянке моя машина расположена посередине, с открытым окном и работающей магнитолой. Так торопился, что просто бросил здесь.

Сев за руль, откидываю голову и прикрываю глаза.

Господи, спасибо!..

Спасибо, что живой…