Глава 14

– Прости. Его голос прозвучал хрипло, надломлено. Одно слово, которое повисло в воздухе между нами, тяжелое, как камень. Я продолжала сидеть неподвижно, сжимая остывшую чашку обеими руками. Фарфор был едва теплым, шершавым под пальцами. Смотрела на него через всю кухню, на этого мужчину, с которым прожила десять лет. Делила постель. Мечтала о будущем. Незнакомца. – Я думала, ты скажешь, что все это неправда, – выдавила я наконец. Голос прозвучал ровно, почти безжизненно, словно не мой. – Что она сумасшедшая. Что врет. Что это какая-то ошибка. Андрей провел рукой по лицу, потер глаза. Пальцы задержались на переносице, массируя, словно пытаясь прогнать головную боль. Сделал шаг в кухню, остановился у стола. Не сел. Стоял, опустив руки вдоль тела, сгорбившись, будто нес на плечах непосильный груз. – Хотел, – признался он тихо, не поднимая глаз. – Хотел сказать, что это неправда. Но… – он замолчал, сглотнул, кадык дернулся на горле. – У нее достаточно доказательств моей измены. Фотографии. Переписка. Каждое слово резало, как лезвием по живому. Доказательства. Фотографии. Переписка. Он не просто встречался с ней украдкой, стыдясь, скрывая. Он встречался настолько открыто, что остались следы. Целая коллекция их… чего? Любви? Романа? Связи? – Почему? – я медленно подняла глаза на него, и в этом движении была вся моя усталость, вся моя боль. Он опустился на стул напротив, тяжело, словно ноги подкосились. Дерево скрипнуло под его весом. Положил локти на стол, уронил лицо в ладони. Сидел так долго, молча, собираясь с мыслями или с духом. Я ждала, не торопила. Просто смотрела на его склоненную голову, растрепанные волосы, сутулые плечи. – Не знаю, – наконец выдавил он, не поднимая головы; слова звучали глухо сквозь ладони. – Я много думал об этом последние недели. Пытался понять сам, как это произошло. Когда все началось… – он поднял лицо, и я увидела его глаза – красные, воспаленные, с темными кругами. – Моя фирма почти банкрот, Оля. Я замерла. Воздух застыл в легких. Банкрот? – Я думал, первые два года были тяжелыми, – продолжал он, и каждое слово давалось с трудом. – Бесконечные кредиты, долги, бессонные ночи. Но на третий и четвертый год мы стали расширяться. Новые контракты. Заказы. Прибыль. Казалось, все идет отлично. Я думал вот оно, получилось. Мы прорвались. Он сжал кулаки на столе, костяшки побелели. – А потом кризис. Отказ в поставках. Партнеры разорвали договоры в одностороннем порядке. Клиенты не платили по счетам. И последние два года мы едва держимся на плаву. Балансируем на грани. Каждый месяц я думаю – все, конец, не выплывем. Он поднял голову, посмотрел на меня, и в его взгляде читалось столько боли, столько отчаяния, что на мгновение мне стало его жаль. – Я был зол, Оля. На себя, на обстоятельства, на весь этот гребаный мир. Считал себя ничтожеством. Неудачником, который не может обеспечить семью. Он провел ладонями по лицу, вытирая выступившую испарину. – Мне казалось… – он запнулся, с трудом подбирая слова. – Мне казалось, тебе легко. Что ты просто работаешь, получаешь зарплату, приходишь домой. Тебе не нужно каждый день думать о том, как заплатить налоги. Откуда взять деньги на зарплату сотрудникам. Как закрыть дыру в бюджете. Ты просто… живешь. А я… я тонул. И не мог тебе об этом сказать. Не мог признаться, что твой муж – неудачник. Слова долетали до меня словно сквозь толщу воды, приглушенные, искаженные. Мне легко? Легко каждый месяц сводить концы с концами? Легко считать каждую копейку, чтобы хватило на продукты, на одежду Лизе, на коммунальные платежи? Легко знать, что если я заболею, если не смогу работать – семья останется без средств к существованию? Легко тащить на себе весь быт, ребенка, дом, хозяйство, пока он занимается своей мечтой? – И тут она… – его голос стал тише, глуше, почти шепотом. – Алина. Мы познакомились на деловом ужине. Она работает в рекламном агентстве, с которым мы сотрудничали. Такая легкая. Свободная. Улыбалась мне, смеялась над моими шутками. Ей не нужно было ничего объяснять. Она просто… была рядом. Восхищалась мной. Верила в меня. Говорила, что я талантливый, что все получится. Каждое слово било под дых. Я представляла их встречи. Ужины при свечах. Смех. Комплименты. Легкость. Пока я дома мыла посуду, укладывала Лизу спать, стирала его рубашки. – Мне тоже было трудно, Андрей, – перебила я, едва выговаривая слова сквозь сжатое горло. – Очень трудно. Но я не искала утешение в объятиях другого мужчины. Он вздрогнул, как от физического удара. Закрыл лицо руками, плечи ссутулились еще сильнее. – Оль… – Когда это с нами произошло? – я встала резко, стул скрипнул по полу. Прошлась по кухне, обхватив себя руками, пытаясь унять дрожь. – Когда мы перестали говорить друг с другом? Когда ты решил, что легче пойти к другой женщине, чем прийти домой и сказать мне: «Оля, у меня проблемы. Мне нужна твоя поддержка»? Тишина. Он сидел, опустив голову, не отвечая. – Когда ты решил, что я враг? – продолжала я, и в моем голосе звучала боль, которую больше невозможно было скрывать. – Что я не пойму? Не поддержу? Я же спрашивала? Я предлагала помощь! Я твоя жена, Андрей! Десять лет! Десять лет мы вместе! – Не знаю, – прошептал он наконец хрипло, едва слышно. – Не знаю, когда это случилось. Когда мы стали чужими. Но мы можем все исправить, Оль. Правда можем. Можем начать сначала. Он поднялся, шагнул ко мне, протянул руки. Я отстранилась. Резко, инстинктивно. Отступила на шаг назад, прижавшись спиной к холодной столешнице. – Я не могу, – слова вырвались шепотом. – И не хочу… не сейчас. – Оля, пожалуйста… – Мне так невыносимо больно, Андрей, – голос надломился, и я замолчала на мгновение, борясь с подступающими слезами. – Так больно, что тяжело дышать. Понимаешь? Я смотрю на твои губы, на твои руки и думаю лишь о том, что ты обнимал ее этими руками. Целовал ее этими губами. Шептал ей на ухо слова, которые должны были принадлежать только мне. Слезы, наконец, прорвались, горячие, обжигающие, покатились по щекам одна за другой. Я не вытирала их. Не пыталась остановить – это было бесполезно. – И мне тошно от этого, – прошептала я, задыхаясь. – Физически тошно, понимаешь? От тебя. От этого дома. От нашей кровати. От всего, что нас связывает. Он побледнел так, что лицо стало восковым. Губы задрожали, открылись, но слов не нашлось. Он шагнул назад, словно я ударила его со всей силы. – Оль… я… – Уходи, – я резко вытерла слезы рукавом, выпрямилась, заставляя себя стоять ровно, не показывать слабость. – Твои вещи завтра утром будут доставлены к ней. Все, что тебе нужно, я собрала. Остальное заберешь потом… – Между ней и мной все кончено, – выдавил он хрипло, отчаянно. – Несколько недель назад я ей сказал, что все кончено. – Уходи куда угодно, – перебила я резко, жестко. Внутри все кипело, клокотало, рвалось наружу – крик, истерика, ярость, желание бить, крушить, ломать. Я держала это из последних сил, вцепившись в остатки самоконтроля. – К ней, к друзьям, в гостиницу – мне все равно. Просто уйди. Мне… мне трудно сдерживаться. Уходи. Прошу тебя. Он стоял, не двигаясь, глядя на меня с такой болью, с таким отчаянием в глазах, что на одно короткое мгновение мне захотелось шагнуть к нему. Обнять. Прижаться. Сказать, что все будет хорошо. Что мы справимся. Что я прощаю. Но не могла. Боль была сильнее. Предательство было слишком глубоким. Рана слишком свежей. – Хорошо, – выдавил он наконец. – Хорошо, Оля. Я уйду. Прости. За все. Он медленно развернулся и вышел из кухни. Шаги эхом отдавались в коридоре. Я слышала, как он остановился. Потом раздался тихий смешок – короткий, горький, безнадежный. Входная дверь открылась с тихим скрипом. Пауза. Потом закрылась. Щелчок замка прозвучал окончательным приговором. Тишина накрыла квартиру, тяжелая, давящая, абсолютная. Я стояла посреди кухни, все еще обхватив себя руками, дрожа всем телом от сдерживаемых эмоций. Слезы текли и текли, не останавливаясь, капали на пол, оставляя мокрые пятна на ламинате. Ноги подкосились. Я медленно сползла на пол, прижалась спиной к холодному кухонному шкафу. Подтянула колени к груди, обхватила их руками, уткнулась лицом в колени. И разрыдалась. Наконец позволила себе разрыдаться по-настоящему – громко, навзрыд, безудержно, не сдерживаясь больше. Десять лет жизни. Десять лет любви, надежд, планов, мечтаний о будущем. Все рухнуло за один день. Все кончено. Все мертво. Я плакала, пока не кончились слезы. Пока горло не охрипло от рыданий. Пока не осталось ничего внутри, кроме выжженной пустоты. Потом просто сидела. В темноте кухни. В гнетущей тишине пустой квартиры. Одна. Телефон завибрировал на столе – резко, громко, нарушая тишину. Я подняла голову, посмотрела на экран сквозь затуманенное, опухшее от слез зрение. Буквы расплывались, но я разобрала. Сообщение от мамы: «Лизонька поужинала и легла спать. Спит крепко. Не волнуйся за нее, доченька. Ты как? Все в порядке? Позвони когда сможешь. Или приезжай, если нужно. Люблю тебя». Лиза. Моя маленькая девочка. Ей придется объяснять. Говорить, что папа больше не будет жить с нами. Что мы… что мы разводимся. Что наша семья разрушена. Развод. Слово прозвучало в голове четко, ясно, окончательно. Как диагноз. Я заставила себя встать, цепляясь за край стола. Ноги онемели от долгого сидения на полу, подкашивались. Дошла до раковины, включила холодную воду. Умылась, пытаясь смыть следы слез, привести себя хоть в какое-то подобие порядка. Вытерла лицо кухонным полотенцем. Посмотрела на свое размытое отражение в темном стекле окна. Чужое лицо смотрело на меня оттуда. Красные, опухшие глаза. Распухшие, потрескавшиеся губы. Мокрые, прилипшие к щекам волосы. Лицо женщины, которую только что предали. Я отвернулась, не в силах больше смотреть. Медленно, шаг за шагом, прошла в спальню. Включила ночник – тусклый желтый свет заполнил комнату. Легла на кровать поверх одеяла, не раздеваясь. Просто легла и уставилась в потолок. Его запах все еще витал на подушке рядом – слабый, но различимый. Одеколон. Что-то еще, мужское, знакомое до боли и родное. Я резко перевернулась, схватила его подушку обеими руками и швырнула на пол, в дальний угол комнаты. Развернулась на другой бок, отвернувшись от его половины кровати, от пустого места, где он должен был спать. Закрыла глаза, зажмурилась изо всех сил. Но сон не шел. Мысли крутились по кругу, бесконечно, мучительно. Образы мелькали один за другим: Алина у его офиса, их встреча, как она тянулась к нему, как он отстранял ее. Его лицо сегодня на кухне. Его слова: «Прости». Прости. Как будто это так просто. Как будто можно извиниться за полгода лжи. За систематическое предательство. За то, что разрушил десять лет совместной жизни. За то, что убил доверие. За то, что сломал меня. Я лежала в темноте, слушая тиканье часов на стене, мерное, монотонное. Стрелки ползли медленно. Одиннадцать. Полночь. Час ночи. Два. Завтра нужно на работу. Как будто ничего не случилось. Как будто моя жизнь не рухнула за один вечер. Нужно встать, умыться, одеться, улыбнуться коллегам. Работать. Делать вид. Потом забрать Лизу у мамы. Привезти домой. Объяснить ей, что папа теперь живет отдельно. Придумать слова, которые не сломают ее. Найти силы не расплакаться при ней. Жить дальше. Как-то жить дальше. Как? Не знаю. Но придется. Ради Лизы. Ради себя. Я закрыла глаза снова, заставляя себя дышать ровно, глубоко, медленно. Считала вдохи и выдохи, как учила меня Марина в спортзале. Раз. Два. Три. Четыре. Сон пришел только под утро – тяжелый, беспокойный, полный обрывочных, тревожных снов, из которых я просыпалась с колотящимся сердцем, чтобы через минуту снова провалиться в мутный кошмар.