Глава 32

Офис давно опустел. За окном темнело. Фонари во дворе ещё не зажглись, и мир за стеклом казался размытым. Ноябрь подходил к концу, и город словно готовился к зиме, затихал, съёживался. Я сидела за столом, заваленным документами: счета, накладные, договоры и пыталась сосредоточиться на цифрах, но мысли разбегались. Всё время возвращалась к разговору со следователем, который состоялся два дня назад. «Дело движется, – сказал он. – Показания Ратмановой очень ценны. Думаю, до суда недолго». До суда недолго. Андрей сядет. Мой муж, бывший муж окажется в тюрьме. Отец моего ребёнка. Я гнала от себя эти мысли, но они возвращались снова и снова, как назойливые мухи. Телефон завибрировал на столе, и я вздрогнула от неожиданности. Незнакомый номер высветился на экране. Обычно я не беру такие звонки, слишком много спама, рекламы, предложений что-то купить. Но в тот вечер что-то заставило меня нажать на зелёную кнопку. Может быть, усталость. Может быть, предчувствие. – Ольга Михайловна? – голос был мужской, незнакомый, с лёгкой хрипотцой, как у человека, который много курит. – Меня зовут Вадим Игоревич Кравцов. Я адвокат Андрея Викторовича. Сердце пропустило удар. Потом застучало быстрее, громче, так что я почувствовала пульс в висках. – Слушаю вас. – Мой доверитель хотел бы обсудить возможность… урегулирования ситуации. Мирным путём. Мирным путём. Слова повисли в воздухе, странные, почти абсурдные. После всего, что он сделал: обзвонил клиентов, заморозил счета, пытался отобрать компанию, украл миллионы, теперь он хочет мира? – Я не уполномочена вести такие переговоры, – сказала я. – Свяжитесь с моим адвокатом. – Уже связались. Марина Александровна согласилась на встречу. Завтра в два часа, в её офисе. – Он помолчал. – Мы просто хотели бы, чтобы вы тоже присутствовали. Я хотела отказаться. Но что-то удержало меня. Любопытство? Желание посмотреть ему в глаза? Или просто понимание, что рано или поздно этот разговор всё равно состоится, и лучше пусть это будет раньше? – Хорошо, – сказала я. – Завтра в два. Положила трубку и долго сидела неподвижно, глядя на чёрный экран телефона. За окном, наконец, зажглись фонари, и двор внизу осветился жёлтым, неровным светом. Где-то вдалеке проехала машина, мелькнули красные огни стоп-сигналов. Он хочет договориться. Это значит, что он боится. Что понимает: уголовное дело – это не гражданский иск, который можно затянуть апелляциями. Это реальный срок. Камера. Тюремная роба. Свидания через стекло. Я попыталась представить Андрея в тюрьме и не смогла. Человек, который всегда носил дорогие костюмы, который не мог выйти из дома без геля для волос и хорошего парфюма, который морщился от запаха общественного транспорта – в камере на двадцать человек, в очереди на баланду, в душе без перегородок? Что-то похожее на злорадство шевельнулось внутри. Я тут же подавила его, устыдившись. Марине я позвонила из машины, уже выезжая с парковки. – Да, мне звонил его адвокат, – подтвердила она. – Кравцов. Я его знаю, он из тех, кто берётся за скользкие дела. Хотят встретиться, обсудить условия. – Какие условия? – Пока точно не знаю. Но догадываюсь. – Она помолчала, и я слышала, как на том конце шелестят бумаги. – Ольга, вы понимаете, что это значит? Он готов торговаться. А торгуются только те, кому есть что терять. Есть что терять. Свободу. Репутацию. Будущее. – Что вы мне советуете? – Пока ничего. Послушаем, что они предложат. А потом решим. В ту ночь я почти не спала. Лежала в темноте, слушая, как за стеной посапывает Лиза, как скрипит старый дом, как ветер шуршит ветками за окном. Я думала об Андрее. О том, как мы познакомились. О том, как он делал мне предложение. О том, как он был счастливы, когда родилась Лиза, прижимая к груди крошечный свёрток. Был ли это тот же человек, который потом годами воровал у меня? Который завёл любовницу? Который обзванивал клиентов, чтобы уничтожить мой бизнес? Или это были два разных человека, и тот, первый, давно умер, а я просто не заметила? Я перевернулась на другой бок, уткнулась лицом в подушку. В голове крутились обрывки воспоминаний, перемешанные с тревогой о завтрашнем дне. Что он скажет? Как будет себя вести? Будет ли извиняться или снова нападать, обвинять, изворачиваться? И главное чего я сама хочу? Этот вопрос не давал мне покоя. Я ворочалась, вставала попить воды, снова ложилась, и вопрос возвращался, настойчивый, как зубная боль. Чего я хочу? Денег? Да, деньги нужны. Восемнадцать миллионов – это будущее Лизы, это подушка безопасности, это годы спокойной жизни. Компанию? Она и так моя. Справедливости? Я замерла, глядя в потолок. Справедливость. Странное слово. Что это вообще значит – справедливость? Чтобы он сидел в тюрьме? Чтобы страдал так же, как страдала я? Чтобы понял, каково это – когда твоя жизнь рушится, а ты ничего не можешь сделать? Станет ли мне легче, если он сядет? Я не знала. И от этого незнания было тошно. Под утро я всё-таки задремала тяжёлым, вязким сном без сновидений. Проснулась от будильника с головной болью и ощущением, что не спала вовсе. Половину дня провела в офисе, разбирая бесконечные дела, невольно удивляясь, что уже втянулась в этот ритм и что мне нравится такая работа. В тринадцать часов, сообщив сотрудникам, что уезжаю, я поехала к адвокату. В кабинете Марины уже сидели двое мужчин. Андрей выглядел плохо. Это было первое, что я заметила. Он, казалось, похудел, осунулся, скулы заострились, под глазами залегли тени. Рядом сидел, видимо, адвокат Кравцов. Невысокий, лысеющий, с маленькими глазками и влажными губами. На коленях он держал толстую папку. – Итак, – Марина открыла блокнот, положила рядом ручку. Голос её был ровным, деловым, и я позавидовала этому спокойствию. – Вы просили о встрече. Слушаем. Кравцов откашлялся, поправил папку на коленях. – Мой доверитель понимает, что сложившаяся ситуация… непростая. Для всех сторон. – Он сделал паузу, обвёл нас взглядом, как будто ожидал реакции. – Он готов обсудить возможность урегулирования, которое устроило бы всех. – Конкретнее, – сказала Марина. – Конкретнее… – адвокат покосился на Андрея, тот едва заметно кивнул. – Мой доверитель готов вернуть средства, которые… были выведены из компании. Всю сумму, установленную аудитом. Восемнадцать миллионов триста тысяч рублей. А также передать свою долю в уставном капитале Ольге Михайловне. Тридцать процентов. Безвозмездно. Я слушала и чувствовала, как немеют пальцы, как звенит в ушах. Он готов вернуть всё? Деньги, долю, всё, что украл за шесть лет? – В обмен на что? – спросила Марина, и её голос был по-прежнему ровным, бесстрастным, как будто речь шла о покупке канцелярских товаров. – В обмен на отзыв заявления о мошенничестве. Вот оно. Я знала, что это будет, с той самой минуты, как услышала слово «урегулирование». Но всё равно почувствовала, как внутри что-то оборвалось или, наоборот, натянулось до предела, готовое лопнуть. – То есть, – Марина чуть наклонила голову, – ваш доверитель предлагает купить освобождение от уголовной ответственности? – Мы предлагаем компромисс, – Кравцов улыбнулся, но улыбка не достигла глаз, остановилась где-то на уровне губ. – Который позволит всем выйти из этой истории с минимальными потерями. Ольга Михайловна получает полную компенсацию. Мой доверитель избегает судимости. Все счастливы. – Минимальными потерями? – я услышала свой голос и удивилась тому, как он звучит – низко, хрипло, совсем не похоже на меня обычную. – Шесть лет. Шесть лет он воровал у меня. У нашей дочери. Разрушил семью. Пытался уничтожить бизнес. И теперь говорит о минимальных потерях? Я почувствовала, как горят щёки, как сжимаются кулаки, и заставила себя разжать пальцы, положить руки на подлокотники. Спокойно. Спокойно. Андрей, наконец, посмотрел на меня. Наши глаза встретились, и я увидела в его взгляде не раскаяние, не стыд. Злость. Глухую, тёмную злость. И обиду, как у ребёнка, которого поймали за руку в банке с вареньем и теперь заставляют извиняться. – Ольга, – он заговорил, и от звука его голоса меня передёрнуло, как от скрипа железа по стеклу. – Давай не будем делать вид, что ты святая. Ты тоже не подарок. Ты… – Андрей, – его адвокат положил руку ему на локоть, и голос его стал предупреждающим. – Нет, пусть послушает, – он дёрнул рукой, сбрасывая прикосновение. Глаза его блестели, на скулах выступили красные пятна. – Шесть лет я тащил на себе эту чёртову компанию. Работал днями и ночами, пока ты сидела дома, играла в счастливую семью. Я строил бизнес, а ты? Что ты делала? Считала чужие копейки в своей бухгалтерии, варила борщи, водила ребёнка на танцы? И теперь ты изображаешь жертву? Слова били, как пощёчины. Я сидела неподвижно, чувствуя, как кровь приливает к лицу, как стучит в висках. Руки снова сжались в кулаки, ногти впились в ладони. – Это я вложила деньги, – сказала я, и голос мой был тихим, но каким-то чужим, острым. – Всё, что у меня было. А ты их украл. – Украл? – он рассмеялся, и смех этот был страшным, каким-то надтреснутым. – Я их заработал! Каждый рубль, который прошёл через эту фирму, я заработал своим горбом, своими нервами, своим здоровьем! А ты… – Андрей! – Кравцов повысил голос, и Андрей осёкся, как будто его выключили. Адвокат повернулся к нам с Мариной, и на лице его было выражение профессионального сожаления. – Прошу прощения. Нервы. Мы все немного… на взводе. В кабинете повисла тяжёлая, липкая тишина. Я смотрела на Андрея, на этого чужого человека, и пыталась найти в нём хоть что-то от того, кого когда-то любила. Кто обещал быть рядом в горе и в радости. И не находила. – Давайте вернёмся к делу, – Кравцов снова надел свою улыбку, как маску. – Условия, которые мы предлагаем, весьма щедрые. Полный возврат средств плюс доля в компании – это больше, чем Ольга Михайловна получит, если дело дойдёт до суда. – Откуда такая уверенность? – спросила Марина. – Ну, судебные процессы – вещь непредсказуемая. Даже с хорошей доказательной базой. Даже с показаниями свидетелей. – Он сделал паузу, и я поняла, что он намекает на Ратманову. – Свидетели могут изменить показания. Документы могут потеряться. Всякое случается. А здесь – гарантированный результат. Деньги на счёт, документы на долю, все расходятся… удовлетворённые. – Не все, – сказала я. Он посмотрел на меня, приподняв брови. – Простите? – Не все будут удовлетворены. Я не буду. Андрей дёрнулся, как от удара. – Ольга… – начал было он. – Нам нужно время, – перебила Марина. – Мы рассмотрим ваше предложение и дадим ответ. – Сколько времени? – Кравцов нахмурился. – Неделя. – Неделя – это много. Дело движется, каждый день на счету. – Неделя, – повторила Марина твёрдо. – Или мы прекращаем разговор прямо сейчас. Они переглянулись – адвокат и клиент. Андрей был бледен, на лбу выступила испарина. Он едва заметно кивнул. – Хорошо, – сказал Кравцов. – Неделя. Они ушли, и я ещё долго сидела в кресле, не в силах пошевелиться. Тело казалось чужим, тяжёлым, как будто его налили свинцом. – Ну что, – Марина отложила блокнот, – что думаете? – Не знаю, – честно ответила я. – Я правда не знаю. Она встала, подошла к окну, посмотрела на улицу. Свет падал на её лицо, высвечивая морщинки у глаз, седые пряди в тёмных волосах. – Давайте рассуждать логически, – сказала она, не оборачиваясь. – Если принимаете сделку – получаете деньги и долю, Андрей остаётся на свободе. Если не принимаете – дело идёт в суд, он получает срок, но деньги вы можете не увидеть. Или увидеть через много лет, после всех апелляций и исполнительных производств. – То есть вы советуете согласиться? – Я излагаю факты. – Она обернулась. – Решение за вами, Ольга. Только за вами. Я вышла от Марины и долго бродила по улицам, не разбирая дороги. Ноги сами несли меня куда-то: мимо магазинов с яркими витринами, мимо кафе, из которых тянуло кофе и выпечкой, мимо людей, спешащих по своим делам. Начал накрапывать мелкий дождь. Капли оседали на волосах, на плечах, стекали по лицу. Я не замечала. Просто шла и думала. Взять деньги и отпустить его? Отказаться и смотреть, как он садится? Я думала о Лизе. Как она будет расти, зная, что её отец в тюрьме. Как будет отвечать на вопросы подружек: «А где твой папа?» Как, может быть, будет ездить к нему на свидания, в казённое здание за колючей проволокой, через металлоискатели и проверки. Или не будет. Может, она его возненавидит. Может, никогда не простит – ни его, ни меня. Я думала о себе. О горячей, тёмной злости, похожей на уголь, тлеющий под слоем пепла, которая жила внутри всё это время. О желании увидеть, как он страдает, как платит за всё. О том, станет ли мне легче, если его посадят. И думала об Андрее. О том человеке, которого когда-то любила. Я остановилась посреди тротуара, и какой-то прохожий чертыхнулся, обходя меня. Дождь усилился, барабанил по крышам машин, по зонтикам, по моей непокрытой голове. Ненавижу ли я его? Наверное. Или нет. Или уже не знаю. Чувства перемешались, спутались, превратились в клубок, который невозможно распутать. Домой я вернулась мокрая, замёрзшая, с трясущимися руками. Мама охнула, увидев меня, потащила в ванную, сунула сухое полотенце. – Господи, ты что, под дождём гуляла? Заболеть хочешь? Я не ответила. Просто стояла, вытирая волосы, и смотрела на своё отражение в зеркале. Бледное лицо, тёмные круги под глазами, мокрые пряди, прилипшие к щекам. Незнакомая женщина. Чужая. Вечером, когда Лиза уснула, я сидела на кухне с мамой. Чай остывал в чашке, за окном шумел дождь. – Как прошло? – спросила мама. – Он хочет откупиться. Вернуть деньги в обмен на свободу. Она молчала, ждала. – И я не знаю, что делать, – сказала я. – Не знаю, мам. Если соглашусь – он уйдёт безнаказанным. Если откажусь – Лиза вырастет с отцом в тюрьме. Мама протянула руку, накрыла мою. – А ты? Чего ты хочешь? Я подняла на неё глаза. Чего я хочу. Все спрашивают одно и то же, а я не знаю ответа. – Я хочу, чтобы это всё закончилось. Хочу проснуться однажды утром и не думать о нём. Не вспоминать. Не чувствовать эту… – я сжала кулак, – эту тяжесть внутри. – Это пройдёт, – сказала мама тихо. – Со временем пройдёт. Какое бы решение ты ни приняла. – Ты уверена? Она помолчала. – Нет. Но я верю в это. И в тебя верю. Я лежала без сна и смотрела в потолок. За окном шумел дождь, и этот звук был почти успокаивающим – ровный, монотонный, как белый шум. Неделя. У меня есть неделя, чтобы решить. Деньги или справедливость. Практичность или принципы. Прошлое или будущее.