Глава 7

Неделя пролетела незаметно. Каникулы Лизы тоже – словно их и не было. Но для меня эта неделя стала переломной. Я продолжала ходить в зал. Каждый вечер после работы я ехала не домой, а в «Пульс». Марина встречала меня с улыбкой, мы занимались час-полтора, и с каждым днем мне становилось легче. Приседания, которые в первый раз давались с таким трудом, теперь я делала подходами по двадцать. Планку держала уже минуту. Тело начало меняться, не кардинально, конечно, неделя – это не срок, но я чувствовала, как мышцы наливаются силой, как появляется тонус. И мне нравилось. Нет, не так. Я втянулась. Я ждала этих вечерних тренировок, как праздника. Час, когда я думала только о себе, о своем теле, о своих ощущениях. Час, когда никто ничего от меня не требовал. Час свободы. Еще я купила новый костюм для работы. Строгий, серый, с приталенным жакетом и прямыми брюками. Я смотрела на себя в зеркало примерочной и впервые за много лет увидела не замученную женщину в мешковатой одежде, а деловую, уверенную в себе даму. Подтянутую. Стильную. Я купила костюм не раздумывая, даже не взглянув на ценник. Просто купила для себя. Новая прическа, салонный маникюр, новый костюм – все это, конечно, не осталось незамеченным в офисе. В первый же понедельник после выходных коллеги встретили меня восторженными охами и ахами. Света и Марина засыпали вопросами, требовали признаться, кто он, откуда, как познакомились. Весь день я ловила на себе любопытные взгляды – не только от коллег, но и от мужчин из соседних отделов. Кто-то улыбался, встречаясь со мной взглядом. Кто-то здоровался в коридоре, хотя раньше проходил мимо, не замечая. К обеду слухи разнеслись по всему офису. «Ольга влюбилась». «У нее роман». «Она светится изнутри, это точно новые отношения». Я не опровергала и не подтверждала. Не видела смысла. Что бы я ни сказала, люди уже сделали свои умозаключения и поверят только в то, что хотят. Пусть думают что угодно. Пусть считают, что у меня роман. В каком-то смысле так и есть – роман с собой. Долгий, страстный роман с женщиной, которую я почти потеряла. Андрей всю неделю ходил напряженный, хмурый, как грозовая туча. Пытался вернуть старый, привычный ему мир – спрашивал, что на ужин, когда я приду, почему так поздно. Голос звучал с нотками требования, недовольства. Я отвечала спокойно, без эмоций, не вступая в конфликт. Готовила простые блюда, все то, что он мог разогреть сам, просто поставив в микроволновку. Уходила в зал сразу после работы, возвращалась в десять вечера, уставшая, но довольная. Он ворчал, бурчал что-то себе под нос, но молчал, не решаясь на открытый конфликт. Но чувствовалось, что внутри него зреет что-то, копится недовольство, давление растет, как в закрытом котле. А я продолжала жить. Впервые за десять лет – просто жить, а не существовать. К выходным напряжение в доме стало почти осязаемым. Воскресенье выдалось пасмурным, серым. Низкие облака закрывали небо, моросил мелкий дождь. Но мне было все равно, на душе у меня было светло. Около десяти я забрала Лизу от родителей. Она выбежала на крыльцо с визгом, не дожидаясь, пока я выйду из машины, бросилась мне на шею, чуть не сбив с ног. – Мамочка! Я так по тебе скучала! Я прижала ее к себе, крепко обняла, вдохнула запах ее волос – детским шампунем, бабушкиными пирогами и чем-то еще родным, безопасным. Моя девочка. Мое сокровище. – И я по тебе, солнышко. Соскучилась очень. Мама вышла следом, закутанная в теплый платок, и остановилась на крыльце. Смотрела на меня долго, изучающе, молча. Я видела, как ее взгляд скользнул по моим волосам, по новому джемперу бежевого цвета, по фигуре. Остановился на лице. Задержался на глазах. – Ты изменилась. Похорошела. Посвежела. Помолодела. – Мама притянула меня к себе, крепко обняла, прижала мою голову к своему плечу, как в детстве. Слезы подступили к горлу, жгучие, неожиданные. Я зажмурилась, кивнула, не доверяя голосу. – Что бы ни происходило, – прошептала мама мне на ухо, – знай – я тебя люблю. Всегда любила. И горжусь тобой. Очень горжусь. Я сглотнула комок в горле, отстранилась, быстро вытерла глаза. – Спасибо, мам. За все. За Лизу, за поддержку, за то, что не спрашиваешь лишнего. – Я всегда рядом, – мама погладила меня по щеке. – Если что – приезжай. В любое время. Я кивнула, сжала ее руку и быстро пошла к машине, пока слезы не хлынули потоком. Дышала глубоко, ровно, успокаивая дрожь в груди. Лиза уже устроилась на заднем сиденье, обнимая свой рюкзак с любимым зайцем, и смотрела в окно, болтая ногами. Я села за руль, завела мотор. Посмотрела в зеркало заднего вида на дочку и улыбнулась. – Поехали домой, солнышко? – Поехали! – радостно откликнулась Лиза. Всю дорогу она щебетала о том, как провела неделю. Про парк, где они кормили наглых уток, которые выхватывали хлеб прямо из рук. Про пирог с яблоками, который они пекли вместе, и как она сама раскатывала тесто. Про мультики и сказки на ночь, которые читал дедушка смешными голосами. Она была такой счастливой, довольной, отдохнувшей, что мое сердце переполнялось нежностью и теплом. Дома мы сразу отправились на кухню. Я включила музыку на телефоне, какой-то осенний джазовый плейлист, мягкий, уютный. Лиза повязала свой детский фартук с котиками, засучила рукава и принялась мне помогать. Резала овощи для рагу, высунув от усердия кончик языка. – Мам, а бабушка говорит, что ты лучше всех блинчики делаешь, – сказала она, старательно нарезая огурцы. – Научишь меня? – Конечно, научу, – я погладила ее по голове, поправила съехавшую заколку. – Только чуть позже, хорошо? Сначала рагу доделаем. – Хорошо! А еще бабушка сказала, что когда я вырасту, буду такой же красивой, как ты, – Лиза посмотрела на меня снизу вверх, и в ее глазах светилось обожание. Комок подкатил к горлу. Я присела рядом с ней, обняла за плечи. – Ты уже сейчас самая красивая девочка на свете, – прошептала я, целуя ее в макушку. Мы приготовили овощное рагу с курицей – наваристое, ароматное, с томатной пастой и специями. Потом я замесила тесто для блинов. Пожарила целую стопку тонких, кружевных блинчиков, переворачивая их ловким движением сковороды. Остудила, начинила каждый мясным фаршем с луком и специями, свернула аккуратными конвертиками. Сложила в контейнер, накрыла крышкой. Завтра утром можно будет просто разогреть в микроволновке за пару минут. Быстро, удобно, вкусно. – Лиз, накрывай на стол, пожалуйста, – попросила я, ставя на плиту кастрюлю с рагу разогреваться. Дочка послушно достала тарелки из шкафа, аккуратно разложила на столе приборы. Поставила графин с водой, нарезала хлеб. Я позвала Андрея. Он вышел из кабинета, где весь день просидел за компьютером, сгорбленный, хмурый, потирая уставшие глаза. Молча прошел на кухню, плюхнулся на стул. Ужин прошел спокойно, почти в тишине. Лиза рассказывала про бабушку, про дедушку, про уток в парке, про пирог. Щебетала, не умолкая, перескакивая с темы на тему. Андрей молча кивал, не слушая, механически отправляя в рот ложку за ложкой. Я слушала дочку, улыбалась, изредка вставляла комментарии, задавала вопросы. Когда рагу было почти доедено, я отложила вилку. Глубоко вдохнула и заговорила, обращаясь к мужу: – Андрей. Завтра утром я рано уезжаю в зал. Часов в шесть, наверное. Он замер с ложкой на полпути ко рту. Медленно поднял глаза. – Что? – переспросил он, словно не расслышал. – В зал. Заниматься. Вечером теперь не получится, каникулы закончились, Лизу нужно забирать из школы, готовить ужин. Так что буду ходить по утрам, до работы. – И что я, по-твоему, должен делать? – голос Андрея звучал глухо, сдавленно, с плохо скрытой злостью. – Отвезти Лизу в школу, – ответила я просто, как будто это само собой разумеющееся. – В восемь нужно выехать, чтобы не попасть в пробки. Можно и в половину восьмого, если хочешь заехать за кофе по дороге. Я повернулась к дочке, мягко улыбнулась ей. – Солнышко, не забудь с вечера собрать портфель и положить сменную обувь, хорошо? А то вечно утром в спешке вспоминаешь. – Хорошо, мам, – Лиза кивнула, настороженно поглядывая на отца. – А завтрак? – Андрей резко бросил ложку на тарелку. – Кто будет готовить завтрак? – Блинчики в холодильнике, в контейнере. – Я встала из-за стола, начала спокойно собирать грязную посуду. – Разогреешь в микроволновке, три минуты на полной мощности. Лиза и сама справится, если что. Верно, солнышко? – Угу, – кивнула дочка тихо. Я отнесла тарелки в раковину, включила воду. Теплые струи заскользили по керамике, смывая остатки еды. За спиной я чувствовала его взгляд – тяжелый, сверлящий, полный невысказанного недовольства, копящегося гнева. Напряжение в воздухе было почти осязаемым, густым. Но он ничего не сказал. Ни слова. Молча доел остатки рагу, резко встал из-за стола и ушел в спальню. Дверь хлопнула. Я выдохнула, расслабила плечи. Лиза смотрела на меня большими встревоженными глазами. – Мам, папа сердится? – Папа устал, солнышко, – я присела рядом с ней, обняла за плечи, прижала к себе. – Не переживай. Все хорошо. Но внутри я знала – впереди серьезный разговор. Тот самый, который давно назрел. И я была к нему готова.