Глава 19

Катя прилетела через три дня после развода – не дождалась конца командировки, отпросилась, схватила билет на ближайший рейс и примчалась так, будто от этого зависела её жизнь. Я встречала её в Домодедово, стоя у выхода из зоны прилёта и нервно теребя ремень сумки. Глеб предложил поехать со мной, но я отказалась – это был наш момент, материнско-дочерний, в который не стоило впутывать посторонних. Хотя какой он теперь посторонний? Катя появилась в толпе пассажиров – взъерошенная, в мятой дорожной куртке, с сумкой через плечо и с тем выражением лица, которое бывает у людей, готовящихся к худшему. Она увидела меня, и её глаза расширились от облегчения. – Мамочка, – выдохнула она, и голос дрогнул. А потом бросилась ко мне, обняла крепко, отчаянно, уткнувшись носом мне в плечо, как делала в детстве, когда просыпалась от страшных снов и прибегала в нашу спальню. Моя взрослая, успешная дочь, которая давно выше меня на полголовы, вдруг снова превратилась в ту маленькую девочку с косичками, которая верила, что мама может всё исправить. – Всё хорошо, Катюша, – я гладила её по волосам, чувствуя, как она вздрагивает. – Всё уже позади. – Я так волновалась, – она отстранилась, и я увидела красные глаза и следы от слёз на щеках. – Ты по телефону говорила, что справляешься, а я сижу за тысячу километров от тебя и ничего не могу сделать, и думаю: а вдруг она просто не хочет меня расстраивать, вдруг там всё гораздо хуже… – Ты и не должна была ничего делать, – я взяла её лицо в ладони. – У тебя работа, карьера. Я справилась, видишь? Живая, здоровая, даже улыбаюсь. – К чёрту работу! – выпалила она так громко, что несколько прохожих обернулись. Она осеклась, покраснела. – Простите, я… Мам, пошли отсюда. Расскажешь в машине. Мы шли к парковке, и Катя не выпускала мою руку, сжимала её так крепко, будто боялась, что я исчезну, если отпустит. Я усадила её на переднее сиденье, завела мотор, и только когда мы выехали на МКАД, она, наконец, выдохнула и откинулась на спинку кресла. – Рассказывай, – сказала она. – Всё с самого начала и не вздумай что-то скрывать или приукрашивать. И я рассказала. Всё. Про Олега и Леночку, про Мальдивы, про двадцать восьмое декабря, когда он вошёл в мой кабинет и произнёс эти три слова. Про пожар у соседей и затопленную квартиру. Про то, как я въехала в бампер Глеба на парковке, потому что Пушок упал и Соня закричала. Катя слушала молча, только иногда вставляла короткие, ёмкие комментарии, после которых хотелось то ли расплакаться, то ли расхохотаться. Особенно когда речь зашла об Олеге. – Козёл, – припечатала она. – Прости, мам, но он козёл, и я не собираюсь подбирать эвфемизмы. – Катя… – Что? Это правда, мам, и ты это знаешь. – Она посмотрела на меня серьёзно, прямо, тем взглядом взрослой женщины, который до сих пор заставал меня врасплох. – Ты заслуживаешь лучшего. Всегда заслуживала. Просто почему-то решила, что довольствоваться малым – это нормально. Я молчала, потому что не знала, что ответить. Двадцать лет я считала свою жизнь с Олегом если не счастьем, то нормой. Думала, что так и должно быть: немного скуки, немного раздражения, много привычки и чуть-чуть тепла по праздникам. Думала, что большего ждать глупо и наивно. Какой же я была дурой. Когда я добралась до части про Глеба – про то, как он пустил нас жить, про мультики с Соней, про новогоднюю ёлку – Катя слушала с таким выражением лица, будто я рассказывала ей сказку. – Погоди, – перебила она. – Он смотрел мультики про пони? Сам? Добровольно? – Соня его уговорила. – И спорил с ней про розовую лошадь? – Долго и увлечённо. – И купил розовый плед с единорогами? – Специально для её комнаты. Катя откинулась на спинку сиденья и прикрыла глаза рукой. – Господи, мам. Ты влюбилась в него? Вопрос застал меня врасплох. Я почти пропустила поворот, резко вывернула руль в последний момент. – Я… – начала я и замолчала, потому что не знала, как ответить. Или знала, но боялась произнести вслух. – Влюбилась, – констатировала Катя. – Вижу по лицу. У тебя такое выражение было, когда ты говорила о нём. Мягкое, счастливое. Я такого не видела… – она замолчала. – Никогда не видела. Даже когда ты была с папой. – Он хороший человек, – сказала я осторожно. – Глеб… ворчливый, замкнутый, странный, но хороший. – И ты живёшь с ним. – Да. – И счастлива. Это был не вопрос, утверждение. Я посмотрела на дорогу перед собой, на мелькающие огни машин, на город, который готовился к вечеру. – Да, – сказала я тихо. – Счастлива. Катя протянула руку и накрыла мою на руле. – Тогда я рада за тебя, мам. Правда рада. Мы доехали до дома Глеба в комфортном молчании. Того самого молчания, которое бывает между близкими людьми, когда не нужно заполнять тишину словами. У подъезда Катя остановилась, глядя на высотку перед собой. – Вот здесь? – Здесь. – Круто. – Она хмыкнула. – Лучше, чем та съёмная конура с гнилыми трубами, о которой ты рассказывала. – Намного лучше. Мы поднялись на девятый этаж. Я открыла дверь ключом – у меня был свой ключ уже несколько дней, Глеб вручил его как-то вечером, просто положил на стол рядом с моей чашкой. – Мама! – Соня вылетела из своей комнаты вихрем, ураганом, маленьким торнадо в розовой пижаме. – Мамочка приехала! Она повисла на Кате, обхватив её руками и ногами, как обезьянка на пальме, и защебетала так быстро, что слова сливались в один сплошной восторженный поток. Катя подхватила её, закружила по прихожей. Глеб вышел из кабинета, прислонился плечом к дверному косяку и наблюдал за этой сценой с выражением человека, которого всё это не касается, но который почему-то не уходит. – Вы, наверное, Глеб Сергеевич, – сказала Катя, когда Соня наконец её отпустила. Она смотрела на него тем особым взглядом, которым женщины разглядывают потенциальных… кого? Я не стала додумывать эту мысль. – Просто Глеб, – он шагнул вперёд и протянул руку. – А вы Катя, если не ошибаюсь. Соня столько о вас рассказывала, что мне кажется, мы уже знакомы. – Надеюсь, она говорила только хорошее? – В основном жаловалась, что вы не разрешаете ей есть конфеты перед обедом, – уголок его рта дрогнул. – Она считает это преступлением против человечности. Катя фыркнула непроизвольно, неожиданно для себя самой. Напряжение в её плечах чуть ослабло, и я мысленно поблагодарила Глеба за то, что он умеет разряжать обстановку, даже не меняя выражения лица. – Мама, ты обязательно должна увидеть Пушка! Он так изменился! Он теперь важный и толстый! И он научился новому трюку! – Какому трюку? – Он переворачивает миску с едой! Вот так! – она изобразила переворачивающуюся миску, чуть не задев вазу на тумбочке. – Дядя Глеб говорит, что это безобразие, а я говорю, что это талант, и мы с ним спорим каждый день! Катя посмотрела на Глеба поверх растрёпанной Сониной макушки, и в её взгляде я прочитала немой вопрос: «Вы спорите с моей дочерью о талантах хомяка?» Глеб пожал плечами с видом человека, которого поймали на чём-то постыдном, но который не собирается извиняться. – Я по-прежнему считаю это безобразием. – Талант! – завопила Соня. – Пойдём, я тебе докажу! Она утащила Катю в свою комнату, и через секунду оттуда донеслись восторженные вопли, возмущённое попискивание Пушка и Катин смех. Мы с Глебом остались в коридоре, в странной, звенящей тишине, которая наступает после детского урагана. – Кофе? – спросил он. – Да, – я выдохнула. – Двойной или тройной, или просто влей в меня кофейник целиком. Катя пробыла весь день, и этот день растянулся, как ириска, вместив в себя столько разговоров, слёз, смеха и объятий, сколько обычно хватает на целый месяц. Мы сидели на кухне, пока Соня показывала Пушка, потом в гостиной, когда Соня уснула после обеда, потом снова на кухне, когда проснулась и потребовала какао. И говорили, говорили, говорили, пока не охрипли. Вечер подкрался незаметно, окрасив небо за окном в густые лиловые тона. Соня уже клевала носом над тарелкой с печеньем, когда Катя произнесла то, к чему я весь день подсознательно готовилась: – Мам, я забираю Соню. Основная работа закончилась, дальше Димка справится без меня. И потом… – она замялась, бросив быстрый взгляд на Глеба, который листал что-то в телефоне с преувеличенным вниманием, – тебе нужно время для себя. Разобраться с квартирой, с ремонтом, с… со всем. Со всем. Ёмкое слово, в которое она вложила гораздо больше, чем произнесла вслух. Соня восприняла новость со смешанными чувствами, которые сменяли друг друга на её лице, как слайды в презентации: радость от встречи с мамой, растерянность от предстоящего расставания, практичное беспокойство о судьбе Пушка. – А баба Вея? – она требовательно уставилась на Катю. – А дядя Глеб? Они тоже поедут? – Они останутся здесь, малыш, но ты будешь приезжать в гости, часто-часто. – Каждый день? – Ну… может, не совсем каждый… – Тогда через день! – Соня топнула ногой. – Это мои условия! Катя подавила смешок и торжественно кивнула. – Договорились, через день. Соня обдумала это обещание, прикусив губу. Потом повернулась к Глебу, который всё это время молчал, наблюдая за нами из своего угла. – Дядя Глеб, – сказала она тем серьёзным голосом, каким обычно говорят о важных вещах, – а вы будете скучать? Он отложил телефон и посмотрел на неё так, как смотрел всегда, без снисхождения, без сюсюканья, как на равную. – Буду. – Сильно-пресильно? – Очень сильно. Соня просияла так, будто ей вручили медаль за отвагу, подбежала к нему, вскарабкалась на колени и обхватила руками за шею. Глеб замер, будто его ошпарили кипятком, потом осторожно, неловко обнял её в ответ, похлопал по спине, и в его лице мелькнуло что-то такое, отчего у меня защипало в глазах. – Я тоже буду скучать, – пробубнила Соня ему в плечо. – И Пушок будет. Я прикажу ему скучать, и он будет, потому что он послушный. Ну, иногда, когда хочет. – Договорились, – голос Глеба прозвучал глуховато, будто ему что-то мешало говорить. Сборы превратились в маленький хаос. Соня металась по комнате, хватая то одно, то другое, категорически отказываясь расставаться с пледом, с рисунками, с книжкой сказок. Наконец всё было собрано: чемодан, рюкзак-единорог, переноска с возмущённо пищащим Пушком, который явно не одобрял очередной переезд. Соня стояла в прихожей, застёгнутая в свою розовую куртку, и выглядела одновременно взволнованной и потерянной, как маленький путешественник перед большим путём. – Баба Вея, – она подошла ко мне и уткнулась лицом в живот. – Я буду очень-очень скучать. – Я тоже, малыш, – я прижала её к себе, зарывшись носом в её волосы, пахнущие детским шампунем и печеньем. – Так сильно, что словами не описать. – Ты только не плачь, ладно? – она подняла на меня глаза, блестящие от непролитых слёз. – А то я тоже заплачу, а я не хочу плакать, потому что мне пять лет и я уже большая. – Не буду, – пообещала я, чувствуя, как горло сжимается. – Всё, – скомандовала Катя, подхватывая чемодан. – Поехали, а то до ночи не доберёмся. Соня, бери Пушка. Мам, я позвоню, как доедем. Она обняла меня на прощание, молча, крепко, и прошептала в самое ухо: – Он хороший, мам. Я вижу. Потом отстранилась, посмотрела на Глеба долгим, многозначительным взглядом. – Спасибо вам за всё, – сказала она. – За маму, за Соню, за то, что были рядом, когда никого больше не было. – Не за что, – ответил он своим обычным ровным голосом. – Нет, – Катя покачала головой. – Есть за что. Она взяла Соню за руку, подхватила переноску с Пушком, который перестал пищать и теперь смотрел на мир сквозь решётку с философским смирением, и вышла. Дверь закрылась с мягким щелчком, и наступила тишина. Не просто тишина, пустота. Та особенная, звенящая пустота, которая заполняет пространство, когда из него уходит ребёнок. Ещё пять минут назад здесь был смех, и топот маленьких ног, и бесконечные «почему», и возня с хомяком. А теперь ничего. Только мы двое в огромной квартире, которая вдруг стала слишком большой. – Чай? – спросил Глеб после паузы. – Да, – я кивнула, не узнавая собственного голоса. – Да, пожалуйста. Мы прошли на кухню молча, каждый погружённый в свои мысли. Он включил чайник, достал чашки. Я села на своё место, на то место, которое незаметно стало моим за эти недели, и смотрела на его спину. Широкая спина в тёмной рубашке, седина на висках. Руки, которые уверенно двигались, выполняя привычные действия. Чайник вскипел. Глеб разлил чай, поставил передо мной чашку и сел напротив, и мы сидели в тишине, глядя друг на друга через стол, за которым столько раз ужинали втроём. – Глеб… – сказала я, и голос прозвучал слишком громко в этой пустой кухне. Он поднял глаза от чашки и ждал, не торопя, не перебивая. – Сегодня звонили из страховой, – я сделала глоток чая, чтобы собраться с мыслями. – Они одобрили выплату. Бригада готова начать ремонт на следующей неделе. Через пару месяцев квартира будет как новая. – Хорошая новость. – Да. – Я помолчала, крутя чашку в руках. – И я думаю… мне, наверное, пора. Я могу пожить в кабинете кофейни, пока идёт ремонт. Там есть диван, в подсобке душ. Это ненадолго, максимум два месяца, я справлюсь… – Нет. Слово прозвучало резко, отрывисто, как удар. Я подняла глаза и увидела его лицо, совсем другое лицо, не то, к которому привыкла за эти недели. Что-то тёмное, горячее горело в его взгляде, что-то, что он прятал все эти дни под маской равнодушия. – Глеб, я не могу вечно… – Я тебя никуда не отпущу, – перебил он, и его голос был низким, хриплым, незнакомым. Он встал, обошёл стол и остановился рядом со мной, так близко, что я чувствовала тепло его тела, слышала его дыхание. – Три недели, – сказал он, глядя на меня сверху вниз. – Три недели я смотрю, как ты собираешь осколки своей жизни. Три недели молчу, потому что тебе не до моих… – он запнулся, подбирая слово, – не до этого. Три недели жду, пока ты будешь готова услышать. – Услышать что? – прошептала я. – Я не хочу, чтобы ты уходила. Не в кабинет, не в свою квартиру. Никуда. – Он взял мои руки в свои, и его пальцы были тёплыми, чуть шершавыми. – Я хочу, чтобы ты осталась здесь со мной. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать, мешая думать. – Я знаю, что это слишком быстро, – продолжал он, не отпуская моих рук. – Знаю, что ты только что развелась, что тебе нужно время, что я, наверное, последний человек, с которым ты хотела бы… – он осёкся и тряхнул головой. – Но я больше не могу молчать. Не могу делать вид, что мне всё равно, куда ты уйдёшь и с кем. Он поднял руку и коснулся моего лица, провёл пальцами по щеке, убрал прядь волос за ухо. Прикосновение было лёгким, почти невесомым, но от него по коже побежали мурашки. – Останься, – сказал он тихо. – Пожалуйста. Я смотрела на него и не могла найти слов, все слова куда-то делись, растворились, остались только его глаза, его голос, его рука на моей щеке. – А если я останусь, – прошептала я, – что тогда? Он улыбнулся, той самой улыбкой, которая так редко появлялась на его лице, от которой он становился моложе, мягче, человечнее. – Тогда разберёмся. Вместе. Вместе. Маленькое слово. Огромное слово. Слово, которое вмещало в себя всё, чего я боялась, и всё, о чём мечтала, не признаваясь в этом даже себе. Я подняла руку и накрыла его ладонь на своей щеке. – Ладно, – сказала я, и голос дрогнул. – Я останусь.