Глава 6

Обратная дорога к дому Глеба заняла полтора часа. Москва стояла в пробках, как муха в янтаре – предпраздничный паралич, когда весь город одновременно решил куда-то ехать и никуда не доехал. Красные огни стоп-сигналов тянулись до горизонта, светофоры переключались впустую, а радио бодро сообщало о десятибалльных заторах таким тоном, будто это была прекрасная новость. Соня смотрела мультики на планшете, Пушок дремал в переноске, а я сидела за рулём и репетировала речь. Мысленно, конечно. Вслух разговаривать с собой я ещё не начала – хотя, учитывая события последних двух дней, это было лишь вопросом времени. «Глеб Сергеевич, я очень ценю вашу помощь и обещаю, что это ненадолго». Нет. Слишком официально. Как будто я пришла на собеседование. «Глеб, спасибо, что пустили. Я постараюсь не мешать». Ещё хуже. Жалко и заискивающе. Как побитая собака, которая просится в дом. «Привет, это снова я, ваш персональный кошмар с хомяком и ребёнком. Сюрприз!» Честно, но, пожалуй, чересчур. В конце концов я сдалась и решила действовать по обстоятельствам. То есть никак не действовать. Просто приехать и посмотреть, что будет. Стратегия так себе, но на лучшую у меня не хватало ни сил, ни фантазии. За окном медленно проплывали витрины магазинов, украшенные гирляндами и снежинками. Ёлки, олени, Деды Морозы – весь этот праздничный китч, который обычно вызывал у меня тёплое чувство предвкушения, сейчас казался издевательством. Как будто весь город сговорился праздновать, а меня забыли пригласить. Соня оторвалась от планшета и посмотрела в окно. – Баба Вея, а когда мы поставим ёлку? – Скоро, малыш. – А когда скоро? – Когда разберёмся с делами. – А когда разберёмся с делами? Отличный вопрос. Если бы я сама знала ответ. – Скоро, – повторила я, потому что ничего умнее в голову не пришло. Соня вздохнула с видом человека, которого в очередной раз обманули взрослые, и вернулась к мультикам. Я её понимала. Мне тоже хотелось, чтобы кто-нибудь сказал «скоро» и это «скоро» наконец наступило. Мы добрались до дома Глеба, когда за окном уже совсем стемнело. Зимний вечер в Москве наступает рано, в пять часов уже ночь, хоть глаз выколи. Только фонари горят и окна светятся, создавая иллюзию уюта. Ложную иллюзию. За любым светящимся окном может скрываться своя маленькая катастрофа. Лифт поднимал нас на девятый этаж, и я смотрела на своё отражение в зеркальной стене. Уставшая женщина в мятой куртке, с ребёнком и хомяком в переноске. Отличный вид для знакомства. Хотя какое уж тут знакомство, мы познакомились вчера, когда я въехала в его бампер. Роковая встреча, можно сказать. В буквальном смысле. Дверь открылась почти сразу, как будто он ждал за ней. На нём были те же домашние штаны и футболка, что и утром, в руке стакан с чем-то янтарным. Виски, судя по запаху. Видимо, готовился к нашему приезду единственным доступным способом. – Мы приехали, – сказала я, потому что надо было что-то сказать. – Вижу. Содержательный диалог. Достойный великих романов. Сони было совершенно плевать на неловкость ситуации, она влетела в квартиру первой, как стриж в открытую форточку. – Дядя Глеб! А мы вернулись! А вы скучали без нас? Она остановилась посреди прихожей и смотрела на него снизу вверх своими огромными глазами. В этом взгляде не было ни капли смущения, только искреннее любопытство. Дети не понимают, что можно быть незваным гостем. Для них мир устроен просто: если тебя пустили в дом, значит, тебе рады. Логично, правда? – Безумно скучал, – ответил Глеб с каменным лицом. Соня просияла, приняв это за чистую монету. Сарказм слишком сложная конструкция для пятилетних. Или, может, она всё прекрасно поняла и решила подыграть. С ней никогда не знаешь наверняка. – А Пушок тоже скучал! Он весь день был грустный, потому что корм остался у вас. Вы его не съели? – Корм для хомяка? – Глеб посмотрел на неё так, будто она спросила, не летал ли он сегодня на Марс. – Нет. Не съел. – Это хорошо. Пушок бы расстроился. Я протиснулась в квартиру с чемоданом и пакетами, чувствуя себя переселенцем эпохи великих миграций. Всё моё имущество в двух руках. Вся моя жизнь в одном чемодане. Если бы мне сказали неделю назад, что я буду ночевать у малознакомого мужчины с ребёнком и хомяком, я бы рассмеялась. Или заплакала. Или сделала бы и то, и другое одновременно. Глеб закрыл дверь и прислонился к стене, наблюдая за нами. В его взгляде не было ни раздражения, ни радости, только какая-то отстранённая усталость. Усталость человека, который давно перестал удивляться поворотам судьбы и просто принимает их как данность. – Давайте определимся сразу, – сказал он. – Гостевая комната ваша. Кухня общая. Ванная по очереди, я обычно принимаю душ в семь утра. Мне нужна тишина. Особенно по утрам. И я не нянька. – Понятно, – кивнула я. – Если вам нужно куда-то ехать, ребёнок – ваша ответственность. – Разумеется. – И хомяк… – Будет сидеть в клетке и не вонять, – закончила я за него. – Помню. Мы смотрели друг на друга несколько секунд – двое взрослых людей, которых судьба зачем-то столкнула лбами посреди предновогоднего хаоса. Потом он кивнул, как бы ставя печать на устном договоре, и отошёл в сторону, пропуская нас в квартиру. Соня уже освоилась. Она стояла у панорамного окна в гостиной, заложив руки за спину, и смотрела на огни города внизу. Маленький силуэт на фоне огромного окна, как персонаж с картины. Что-то меланхоличное, в духе северных художников. – Красиво, – сказала она, не оборачиваясь. – Как будто звёзды упали вниз и лежат на земле. Глеб, который шёл мимо с виски в руке, остановился. – Интересная мысль, – сказал он. – Это не мысль, это правда. Смотрите, вон та яркая, как большая звезда. А те маленькие, как созвездие. Он подошёл к окну и встал рядом с ней. – Это торговый центр. А те маленькие – автосалон. – Всё равно похоже на звёзды. – Пожалуй. Они стояли рядом – высокий угрюмый мужчина и маленькая девочка в розовой куртке – и смотрели на город. И что-то в этой картине было такое… правильное, что ли. Как будто так и должно быть. Я тряхнула головой, отгоняя странные мысли, и пошла разбирать вещи. Ужин я приготовила из остатков наших продуктов. Макароны с сыром, ничего выдающегося, студенческая еда, но горячая и сытная. В конце концов, не ресторан. И не на конкурс кулинаров. Просто надо было накормить ребёнка, себя и по негласному закону гостеприимства наоборот, хозяина квартиры. Готовить на чужой кухне – странный опыт. Всё не на своих местах: соль прячется за батареей нетронутых специй, лопатка лежит в ящике с полотенцами, а кастрюля в нижнем шкафу, за какими-то контейнерами, которые явно не открывались с момента покупки. Эта кухня была красивой, дорогой и совершенно нежилой. Как декорация к фильму про успешных людей. Соня сидела за островом на высоком барном стуле, болтала ногами в воздухе и вела беседу. Она всегда вела беседу, молчание было не в её характере. Если рядом был живой человек, Соня считала своим долгом его разговорить. Терапевт от природы. – А вы знаете, что у хомяков зубы растут всю жизнь? – спрашивала она Глеба, который сидел напротив и делал вид, что читает что-то в телефоне. – Поэтому им надо всё время грызть. Если не грызть, зубы вырастут длинные-длинные, и хомяк не сможет есть. Так мама сказала. – Не знал, – отозвался Глеб, не поднимая глаз. – А ещё у хомяков щёки как мешки. Туда влезает много еды. Пушок однажды засунул целую морковку. Ну, не целую, а кусочек. Но большой кусочек. – Впечатляет. Он отвечал односложно, но Соню это не смущало. Она продолжала говорить, как ручей, который журчит независимо от того, слушает его кто-то или нет. Рассказала про детский сад, про мальчика Петю, который дерётся, про воспитательницу, которая говорит, что драться нельзя, про свою подругу Машу, у которой есть кошка, а кошка родила котят, и одного котёнка обещали отдать Соне, но мама сказала, что с хомяком и котёнком будет слишком много животных. Глеб слушал. Или не слушал, по его лицу было не понять. Время от времени он кивал или говорил «угу», и Соня принимала это за знак продолжать. Наверное, ему было проще не прерывать этот поток, чем пытаться его остановить. – А у вас есть дети? – спросила она вдруг, без всякого перехода. Я замерла у плиты. Вот оно. Детские вопросы, которые бьют под дых. – Нет, – ответил Глеб. – А почему? – Так сложилось. – А жена есть? – Соня, – вмешалась я, – это личные вопросы. – Почему личные? Я же просто спрашиваю. – Потому что не всё можно спрашивать у малознакомых людей. Она посмотрела на меня с искренним недоумением. – Но дядя Глеб не малознакомый. Мы у него живём. Это значит, он знакомый. Железная логика. Не подкопаешься. Глеб отложил телефон и посмотрел на неё. Не раздражённо, скорее с каким-то задумчивым интересом, как учёный, изучающий редкий вид бабочки. – Была жена, – сказал он. – Давно. Ушла. – Почему? – Потому что я много работал и мало был дома. Соня обдумала эту информацию, наморщив лоб. Выглядело это комично и трогательно одновременно – пятилетний ребёнок, решающий взрослые проблемы. – Это грустно, – заключила она наконец. – Но если вы много работали, значит, дела были важные. Мама тоже много работает. И папа. Поэтому я сейчас живу с бабой Веей. Но они меня любят. Просто у них важные дела. Она помолчала и добавила: – Может, ваша жена тоже вас любила. Просто у неё были другие важные дела. В кухне стало тихо. Только макароны булькали в кастрюле и за окном гудел город. Я боялась обернуться, боялась увидеть выражение лица Глеба. Дети иногда говорят такие вещи, от которых взрослые не знают, куда деваться. Не со зла, не нарочно, просто они ещё не научились врать и недоговаривать. – Может быть, – сказал Глеб после паузы. – Может быть, ты права. После ужина Соня устроилась в гостиной с планшетом и мультиками, а я мыла посуду на кухне. Глеб сидел за островом с ноутбуком, стучал по клавишам, видимо, работал. Молчание между нами было странным: не тяжёлым, не неловким, а каким-то… нейтральным. Как будто мы давно друг друга знали и привыкли молчать рядом. Мой телефон зазвонил. Резко, требовательно, нарушая эту хрупкую тишину. Я посмотрела на экран и почувствовала, как внутри что-то сжалось. «Олег». Два слога, которые ещё три дня назад означали «муж», «дом», «семья». Теперь они не означали ничего. Или означали слишком много – ничего хорошего. Я взяла трубку. – Да? – Вера! – голос Олега ударил в ухо, громкий и возмущённый. На заднем плане играла музыка, слышались голоса, смех. Курорт. Отдых. Беззаботная жизнь. – Ты что творишь? – Я? Мою посуду. А ты? – Не умничай! Мне позвонили из банка, карта заблокирована! Это ты сделала! Я не блокировала никакую карту. Понятия не имела, как это делается. Но объяснять это Олегу было бессмысленно, он уже всё решил, уже назначил виноватого, уже вынес приговор. – Олег, я ничего не блокировала. Разбирайся с банком сам. – Врёшь! Это ты всё подстроила, чтобы испортить мне отпуск! Испортить отпуск. Он улетел с любовницей на Мальдивы, бросив меня без денег, без предупреждения, за три дня до Нового года, и я испортила ему отпуск. Логика, достойная нобелевской премии. По идиотизму. – Олег, – сказала я, и собственный голос показался мне чужим, слишком спокойным, слишком ровным, – мне всё равно, что с твоей картой. Мне всё равно, что с твоим отпуском. Мне всё равно. Развод обсудим после праздников. – Не смей бросать трубку! Я ещё не… Я нажала отбой. Экран погас. Тишина вернулась в кухню, как вода, заполняющая яму после отлива. Руки не дрожали. Сердце билось ровно. И это было страннее всего – я разговаривала с человеком, с которым прожила больше двадцати лет, и не чувствовала ничего. Ни боли, ни злости, ни обиды. Только пустоту. Как будто его голос доносился из другой жизни, которая больше не имела ко мне отношения. – Муж? – спросил Глеб. Я обернулась. Он смотрел на меня поверх ноутбука, и в его глазах было что-то такое… не жалость, нет. Скорее понимание. Тёмное, тяжёлое понимание человека, который знает, о чём говорит. – Бывший муж, – поправила я. – Почти бывший. – Тот, который на Мальдивах? Я вздрогнула. – Откуда вы… – Ребёнок сказал. За ужином. Пока вы выходили. Слышала, как об этом сплетничали ваши сотрудники. Соня. Конечно. Маленький информатор с хорошей памятью и полным отсутствием фильтра между мыслями и словами. – Она не должна была… – Дети говорят то, что знают, – перебил он. – Не её вина. Я прислонилась к столешнице и закрыла глаза. Усталость навалилась разом, как будто кто-то повернул выключатель. Всё, хватит. Лимит исчерпан. Батарейка села. – Да, – сказала я в темноту под веками. – Муж на Мальдивах с любовницей. Моей бывшей сотрудницей, которую я сама наняла полгода назад. Он объявил о разводе позавчера утром. Снял все деньги с общего счёта. Улетел. А потом у соседей случился пожар, мою квартиру залило водой, и вот я здесь. В чужой квартире, с чужим мужчиной, мою чужую посуду. Я открыла глаза и посмотрела на него. – Теперь вы знаете, с кем связались. Если хотите, чтобы мы уехали… – Не хочу. – Что? – Не хочу, чтобы вы уезжали. Он встал, подошёл к шкафчику над холодильником, достал бутылку виски и два стакана. Плеснул в оба – себе и мне – и поставил один передо мной. – Мне не нужна жалость, – сказала я. – Это не жалость. Это виски. Разница существенная. Я взяла стакан. Пригубила. Виски обжёг горло и растёкся внутри не приятным, но настоящим теплом. Живым. Напоминанием о том, что я ещё существую, ещё чувствую, ещё могу что-то ощущать, кроме пустоты. Глеб стоял у окна, глядя на город внизу. Его отражение в тёмном стекле было размытым, нечётким, как фотография, снятая не в фокусе. – Мой отец ушёл к другой, когда мне было двенадцать, – сказал он, не оборачиваясь. – Мать так и не оправилась. Начала пить. Я не знала, что ответить. Да он и не ждал ответа, просто говорил в темноту за окном. – Я не говорю, что понимаю, каково вам. У каждого своя боль. Но я знаю, что такое предательство. Знаю, как оно выглядит изнутри. Он повернулся и посмотрел на меня. – Виски не решит проблем. Но на первое время помогает. Притупляет. Мы пили молча, стоя на разных концах кухни. За окном светился равнодушный, вечный город, занятый своими делами. Ему не было дела до моего развода, до моей затопленной квартиры, до моей жизни, которая рассыпалась на куски. Города вообще не интересуются человеческими трагедиями. Они слишком большие для этого. – Спасибо, – сказала я наконец. – За виски? – За то, что не лезете с советами. Не говорите «всё будет хорошо» и «время лечит». Ненавижу эти фразы. – Я тоже, – он усмехнулся одним уголком рта. – Поэтому не говорю. – Редкое качество. – Знаю. Из гостиной донёсся голос Сони: – Баба Вея! Мультик закончился! – Ещё один и спать! – А можно два? – Один. – А полтора? Глеб фыркнул. Звук был неожиданным, почти смех. – Торгуется, – сказал он. – Всегда. С рождения. Видимо, гены. – Чьи? – Мои, наверное. Олег никогда не умел торговаться. Он просто брал, что хотел. Слова вырвались сами, и я тут же пожалела о них. Слишком много информации. Слишком личное. Этот человек не обязан знать подробности моего брака. Но Глеб только кивнул. Без комментариев, без вопросов. Принял к сведению и отложил. – Идите укладывайте ребёнка, – сказал он. – Завтра будет длинный день. – Почему вы так уверены? – Все дни перед Новым годом длинные. Закон природы. Не я придумал. Он ушёл к себе, в комнату в конце коридора. Дверь закрылась с тихим щелчком, отрезая его от нас, от нашего хаоса, от наших проблем. Я стояла на кухне, держа в руках пустой стакан из-под виски, и думала о странностях жизни. Этот угрюмый, немногословный, чужой человек, за один вечер дал мне больше, чем Олег за последние годы. Не деньги, не подарки, не красивые слова. Просто присутствие. Просто молчание рядом. Иногда этого достаточно. – Баба Вея! – голос Сони из гостиной. – Ну где ты? – Иду, малыш. Уже иду. Я поставила стакан в раковину и пошла укладывать внучку. Завтра действительно будет длинный день. И послезавтра тоже. И потом.