Глава 23

Таня

Увидев Сашку, я непроизвольно замедляю шаг. Внутри поднимается удушливая волна — злость, возмущение крепко смешаны с чувством презрения.

Можно возродить чувства к тому, кого возненавидел.

Но к тому, кого презираешь, никогда!

Да, вот так….

Измена Сашки, все его слова о наших детях показали мне то, что я так долго не хотела в нем замечать. Потому что в таком случае я была бы слепой дурочкой, ведь глазки видели, что покупали.… Когда-то.

Не зря говорила мне подруга, что Сашка меня банально измором взял и точка. Вот он и вцепился в меня, как репей, а я, добрая душа, эх…

Ладно, чего сожалеть о прошлом, всё-таки какие сыновья у нас получились. Вроде Сашка над производством кое-как, в меру своих сил трудился, но пошли они в моего деда, такие крепкие, высокие и чернявые. На Сашку вообще не похожи… Если так посмотреть, то сыновья комплекцией и взрослыми лицами, как у Глеба, больше похожи на Беляева, прости боже, чем на своего отца.

Словно боясь, что я его не замечу, Сашка шагает в нашу сторону первым. Тюльпаны качнули головками, слишком распустившиеся, такие и два дня простоят с огромным трудом, на третий выкинуть придется.

— Таня, здравствуй, это тебе! Ну, что, пойдем, да? Поболеем за наших! — улыбается неестественно.

Я прячу руки в карман демисезонного пальто. Сегодня вот что-то захотелось приодеться, я даже подкрасилась в последний момент, после звонка Беляева. Не то чтобы я ради него принарядилась и марафет в спешном порядке навела.

Хотя… Может быть, и ради него! Да…

Вот только нам все равно не быть вместе, так что все надежды пустые, но выглядеть потасканной дамочкой рядом с ним не хочется.

— За нашего, Сашка. Матч у Демы, не у Глеба.

Я вообще удивлена, как он узнал. Он же не таскался с мальчишками никогда по тренировкам, успехи фанатично не отслеживал, только кивал одобрительно — на победы, и фырка сквозь зубы — на проигрыши команды.

— Вот, возьми, — снова протягивает мне чахлый букетик.

— Сегодня не мой день рождения и даже не восьмое марта. Уже прошел этот день.

Сашка пунцовеет, осознав, что на праздник 8 марта он не сподобился мне организовать какой-никакой букетик….

Зато сейчас расстарался.

Зачем?!

— Тань, ну, чего ты.…

— А ты чего?! — злюсь.

— Я вам скажу, чего, — энергично вмешивается Беляев, оттеснив меня в сторону деликатно, но крепко приобняв за плечи.

Его рука быстро опускается, а мне хотелось бы продлить это прикосновение. В этот миг чувствую себя дурочкой, которая добровольно отказалась от классного мужика, но это все безнадежно в перспективе, я знаю, а просто так… Ради здоровья, боже! Я никогда такой не была! Никогда…

Быть роковой женщиной — это не про меня, а Беляева можно отнести в разряд «хочется и колется». Просто я знаю, что такой шикарный мужчина мной только развлечется, а потом найдет помоложе, покрасивее, удачливее и без багажа в виде двух взрослых сыновей.

Так что и соблазняться не стоит, я не хочу разбивать свое сердце, оно и так разбито после предательства супруга.

— Задержали Веронику, — чеканит Беляев. — Задержали и передали под стражу. Забавный нюанс выяснился. Это не первый лошок, которого Вероничка выбирает и оставляет без денег. У нее славное прошлое клофелинщицы. Девушка, хоть и молода, но такие ещё со школьной скамьи уже порченные и развращенные. Есть к Веронике вопросы у следствия, и этот перфоманс Александра Бондарева, скорее всего, связан лишь с его опасениями на тему, как бы любовница не утопила его поглубже. Перечислением грязных делишек.

Сашка бледнеет.

— Какие грязные делишки? Вы про… Про нашу близость? Так, послушайте, я отчитываться не стану за варианты, которые перепробовал с Вероникой… — начинает.

Сыновья, стоящие рядом, издают неприличный звук, как будто их тошнит.

— Так, Таня! — краснеет Сашка. — Здесь дети! Не заставляй меня.

— О боже, Саш, ты сам решил похвастаться постельными подвигами. Фу….

— Я лишь хотел сказать, что ни в чем не виноват! Никакие грязные делишки и мошенничество! Ничего такого…. Я об этом не знаю.

— Вот с этим следствие разберется. Кстати, почему нет выплат и компенсаций? — сразу же наседеает Беляев. — На цветы деньги нашлись.

— Что… — хрипит, задыхаясь.

— Что слышали. Я думаю, у вас, Бондарев, заначки имеются. Что же вы свои доходы от семьи закрысили? Ай-яй-яй, нехорошо, Бондарев. Нехорошо. Вами скоро судебные приставы займутся.

— Таня! Прекрати эту травлю… Тань, мы же… душа в душу! Много лет! Оступился разочек. Но ты посмотри, а… Каких богатырей я тебе… А? Смотри, какие богатыри! — голос бывшего срывается, когда он подскакивает к сыновьям, потребушив их.

— Кринжово, — кривится Демид и первым двигается прочь. — На этой неделе больше не звони, отец. Мы типа уже увиделись. Чао!

— Постой! Какой.… Какой я тебе отец?! Какой… Я твой папа! Глеб! — хватает за руку старшего. — Глеб, у меня к тебе серьёзный разговор, как к старшему. Повлияй, кхм…. На брата своего. Напомни ему об уважении.

— Сорян, предок! — выкручивается Глеб, подняв руки. — Но не тебе об уважении говорить. Скройся. Ты нас позоришь. Дема прав, кринж. То есть сплошной испанский стыд. Стремно, короче. Мам, я пойду нам места занять.

— Ага, спасибо.

Сашка растерянно смотрит вслед ушедшим сыновьям. Тюльпаны дрожат в его кулаке. На миг мне становится его жалко. Но это липкая, противная жалость с душком гниющих отходов…

— Тань. Хоть ты, Таня. Ты пойми, Танечка, Я ведь не хотел такого исхода.

— Конечно, не хотел, Саш, — глажу его по плечу. — Конечно не хотел, милый. Ты ведь как хотел… — «Брошу. Мои юристы уже начали готовить бумаги. Как только все на себя переоформлю, так и подам на развод…»

Я слово в слово повторила сказанное им тогда, на парковке у торгового центра, где Сашка дарил своему Пупсику машину.

— Я была там, когда ты дарил своей шлендре машину. Стояла среди зевак, а ты меня даже не видел. Ты напыщенно любовался ею и был доволен собой. Ты хотел меня и детей без копейки оставить, вот что ты хотел. А теперь не выгорело, и ты снова в ногах у меня готов валяться… Валяйся, Саш, кто я такая, чтобы тебя отговаривать? Вот только, если ты надеешься, что это меня сможет меня разжалобить, расположит к тебе или заставит хоть чуточку дать слабину, то ты надеешься зря.

— Таня, я….

— У тебя все было, мерзкий ты говнюк, — шиплю я, подавшись вперед.

Перехожу на шепот, потому что собираются и другие люди, которые пришли на матч. И, как водится, они становятся зеваками, с интересом наблюдающими за всем, что творится вокруг.

— У тебя было все, вот только жена не такая молодая, как раньше. Вот только, представь, и ты не молодеешь. Ты, рыхлый пузан, вот ты кто! Себялюбивый настолько, что даже, как следует, меня никогда не удовлетворял! О боже, да я с тобой почти девственницей осталась! Кого ни спроси, аж смешно, что в эти годы у меня опыта, почти как на нуле!

— Так я…. Так это… Думал, ты… Давай мы…. Снова попробуем?

— Ни за что!

— Ради детей, Тань! У детей должен быть отец! — цепляется за последнюю соломинку.

— Сегодня матч у сына, которому ты на новую обувь пожалел, в то время как своей прошмандовке новые перстенечки покупал и по ресторанам водил шалаву. Ты не папа, нет… Папами только любимых отцов называют. Но ты и не отец! Ты… просто эгоистичный, жадный, жалкий крысюк. Вот ты кто! — выдыхаю я и отхожу удовлетворенно.

С меня как будто тонна груза свалилась.

Вот теперь мне полегчало, когда я высказалась, боже.

Ууууух!

Вот это ощущения.

У меня словно крылья за спиной появились.

Правы те, которые говорят, что нельзя обиды в себе хоронить, иначе потом они похоронят нас.

Бывший стоит так, будто его с головой окунули в канализацию, и даже не может ничего сказать.

Губы шевелятся беззвучно.

Спешу пройти в здание клуба. Возле гардероба толпа, приходится потолкаться, чтобы сдать пальто, протискиваюсь обратно, меня ловят сильные руки и утаскивают в один из коридоров.

Не в тот, который ведет в зал, в другой. Поменьше.

— Это было очень…. сексуально, — произносит на жарком выдохе Беляев. — Очень.

Его глаза мерцают, руки стискивают талию сильнее. Он наклоняется.

Я готовлюсь пищать, чтобы он не смел меня лапать.

А он и не лапает, горячо целует в щеку и… стремительно уходит.

Стою, оглушенная, сердце колотится.

Мне, может быть, продолжения хочется!

Большего точно хочется.

Хотя бы поцелуй!

Но….

Я же сама сказала, что я передумала, и что между нами ничего не будет. Но как забыть то, что уже было, если оно никак не забывается?