Эпилог. Два года спустя

Воздух на базе пахнет, как обычно: машинным маслом и раствором хлорамина.

Но сегодня к этому букету примешивается стойкий запах свежей выпечки, Жанна снова притащила пироги по случаю дня рождения кого-то из водителей.

Я стою у вендингового аппарата, разглядывая бутылки с водой, и пытаюсь заставить себя не думать о том, что в моих форменных брюках уже не сходится верхняя пуговица.

Два года.

Два года назад я пришла в этот прокопченный гарью ангар, пытаясь сбежать от рухнувшего фальшивого брака и собрать себя по кускам. А нашла человека, который оказался прочнее любого титана.

Илья отбывает срок в колонии общего режима. Его нотариус Звягинцев пошел на сделку со следствием и отделался условным, но лишился лицензии.

Мое прошлое стерто, выжжено и закатано в асфальт. На моей правой руке блестит гладкое обручальное кольцо. Без бриллиантов, без пафоса, простое и тяжелое, как характер моего мужа.

— Док…

Я даже не вздрагиваю, я чувствую его приближение еще до того, как слышу голос.

Тепло его тела, его запах — это уже на уровне безусловных рефлексов.

Я поворачиваю голову, Макар Соболев стоит в двух шагах от меня.

На нем рабочая боёвка, куртка расстегнута, на лбу блестит пот после утренней тренировки с гидравликой.

Он смотрит на меня тем самым тяжелым, сканирующим взглядом, от которого у других мурашки по коже, а у меня тепло в груди.

— Что ты здесь делаешь? — ровным тоном спрашивает он, кивая на пустой коридор крыла ФЦМК.

— Покупаю воду, — я пожимаю плечами и нажимаю кнопку на аппарате.

Бутылка с грохотом падает в лоток.

— А ты почему не в ангаре?

Макар делает шаг, сокращая расстояние, и нависает надо мной.

— Потому что я видел расписание смен на следующий месяц, — его голос понижается до опасного шепота. — Какого черта твоя фамилия стоит в графике дежурств, Полина?

Я вздыхаю, поднимая бутылку.

— Макар, мы это обсуждали. Я врач, у меня есть обязанности.

— У тебя срок — двадцать две недели, — чеканит он, не сводя с меня глаз.

Его рука ложится на мою талию, собственнически притягивая ближе, прямо поверх моей красной куртки.

— Ты в декрете. Ты должна сидеть дома, есть эти свои дурацкие брокколи и выбирать цвет обоев для детской, а не трястись в реанимобиле по разбитым дорогам.

Я не могу сдержать улыбку, мой суровый, пугающий спасатель, который голыми руками отжимает покореженные крыши фур, превращается в параноика, когда дело касается моего живота.

— Я не собираюсь ездить на ДТП, — успокаивающе говорю я, кладя ладонь на его широкую грудь. — Ковальчук перевел меня на бумажную работу и прием амбулаторных. Никакой «красной зоны», обещаю. Просто… я сойду с ума в четырех стенах, даже с новым ремонтом и книгами.

Макар хмурится, его пальцы на моей талии сжимаются чуть крепче, но невероятно бережно.

— Если хоть один идиот на базе заставит тебя поднять что-то тяжелее ручки, я сломаю ему руки, — мрачно предупреждает он.

— Записала, — серьезно киваю я. — Так и передам главврачу.

Он сверлит меня взглядом еще пару секунд, пытаясь удержать маску строгого командира. Но потом уголки его губ поднимаются, он наклоняется, утыкаясь лбом в мой лоб, и тяжело выдыхает.

— Ты меня с ума сведешь, Соболева.

— Ты знал, на что подписывался, Соболев.

Он усмехается, опускает руку с моей талии на живот, который уже заметно округлился под курткой.

Его большая, жесткая ладонь ложится на него с такой нежностью, что каждый раз внутри сердце делает кульбиты.

В этот момент в конце коридора хлопает дверь.

— Соболев! — раздается голос Глеба, командира второй бригады. — Тебя Ковальчук в диспетчерской ждет!

Макар даже не дергается, он медленно, нехотя отстраняется от меня.

Его взгляд снова становится жестким, непроницаемым.

— Вечером я заберу тебя у проходной. И только попробуй задержаться хоть на пять минут, — приказывает он, словно мы все еще находимся на выезде.

— Есть, командир, — сдерживая смех, отзываюсь я.

Макар разворачивается и идет по коридору.

Глеб предусмотрительно вжимается в стену, пропуская его, и бросает на меня уважительный, немного нервный взгляд.

На базе давно все усвоили: у Соболева есть только одно слабое место, и к этому месту лучше не приближаться ближе, чем на пушечный выстрел.

Я смотрю в широкую, надежную спину своего мужа, и чувствую, как внутри меня толкается наш ребенок.

Мой идеальный, выверенный мир рухнул два года назад. Но на его обломках, в запахе гари и медикаментов, я нашла нечто гораздо большее.

Я нашла настоящую железобетонную опору.

И я больше никогда не собираюсь готовить пути к отступлению.