Глава 24

Проходит две недели с того дня, как Илья позорно покидает территорию базы.

Две недели относительной, хрупкой тишины, в которой я заново учусь дышать без оглядки.

Съемную квартиру я так и не сдаю, ключи от нее лежат на дне моей сумки, как спасательный круг, которым я боюсь воспользоваться, но и выбросить не решаюсь.

Это теперь видимо моя привычка — оставлять путь к отступлению. Илья вытравил из меня веру в то, что кто-то может быть со мной до конца, не выставляя счет.

Но Макар счета не выставляет, он просто живет и заставляет меня жить рядом с ним.

Мы возвращаемся со смены вымотанные до предела.

Бывают дни, когда мы даже не разговариваем, просто падаем на кровать в его холостяцкой спальне, переплетаясь ногами, и спим без задних ног.

Бывают ночи, когда адреналин после тяжелого выезда не отпускает, и тогда спальня превращается в поле боя, где мы выжигаем этот адреналин друг об друга до полного изнеможения.

Я стою на кухне, помешивая лопаткой овощи на сковородке.

На мне старая футболка Макара, которая доходит мне до середины бедра. Моя собственная одежда, перевезенная в нескольких спортивных сумках, сиротливо ютится на одной полке в его огромном шкафу.

Я не решаюсь занять больше места, словно все еще чувствую себя здесь гостьей.

Хлопает входная дверь.

— Полина! — голос Макара раздается из коридора. — Ты дома?

— На кухне, — отзываюсь я, убавляя огонь.

Он входит на кухню, на ходу стягивая черную толстовку.

Подходит ко мне со спины, привычно обвивает руками за талию и утыкается носом в макушку. От него пахнет уличным воздухом, машинным маслом и чем-то неуловимо мужским…запахом, который стал для меня синонимом безопасности.

— Привет, — выдыхаю я, откидывая голову ему на плечо.

— Привет, — он оставляет короткий поцелуй на моей шее. — Что у нас на ужин?

— Овощи с индейкой, если, конечно, кое-кто не забыл купить хлеб.

Макар усмехается, отстраняется и достает из бумажного пакета, который принес с собой, свежий багет.

— Обижаешь. Я даже помню, что ты любишь с отрубями.

Мы садимся ужинать, это наше время. Короткий час между сменами, когда мир сужается до размеров его спартанской кухни.

— Звонил Саня, — вдруг произносит Макар, нарезая багет. — По Черкасову.

Я напрягаюсь, а вилка замирает в руке.

— И?

— ОБЭП закончил проверку клиники, — Макар кладет кусок хлеба на мою тарелку, его лицо остается абсолютно спокойным. — Нашли кучу нарушений, уклонение от налогов, махинации с закупками оборудования. Звягинцев, чтобы спасти свою шкуру, сдал Черкасова с потрохами. Илье светит реальный срок, Полина. Клинику закрывают, счета арестованы, но уже государством, а не им.

Я медленно опускаю вилку, внутри нет ни злорадства, ни жалости.

Только звенящая, абсолютная пустота на месте того, что когда-то было моей жизнью с Ильей.

Он сам построил свою карточную империю, и сам же ее разрушил.

— А мой развод? — тихо спрашиваю я.

— Саня сказал, что судья удовлетворит твое заявление на следующем заседании. Без проволочек, делить вам больше нечего — у него ничего не осталось.

Я выдыхаю, тяжелый камень, который лежал на моей груди последние месяцы, окончательно рассыпается в пыль.

— Всё закончилось, — шепчу я.

Макар внимательно смотрит на меня.

В его темных глазах нет ни капли торжества, только спокойная, железобетонная уверенность.

— Да, — коротко подтверждает он. — Завтра у нас выходной, сразу поедем.

— Куда? — не понимаю я.

— К тебе на квартиру, которую ты снимаешь.

Я сглатываю, а сердце пропускает удар.

— Зачем?

— Забирать вещи, — будничным тоном отвечает Макар, продолжая резать хлеб. — Окончательно.

— Макар… — я сглатываю, чувствуя, как внутри поднимается та самая старая, липкая паника. — Я… я не уверена. Может, не стоит торопиться? Пусть она пока побудет… на всякий случай.

Он откладывает нож.

Вытирает руки полотенцем, обходит стол и останавливается передо мной. Аккуратно берет меня за подбородок, заставляя посмотреть ему в глаза.

— На какой случай, Полина? — его голос звучит низко, с едва заметной хрипотцой. — На случай, если я вдруг решу снять напряжение в ангаре? Или на случай, если я испугаюсь твоих проблем и выставлю тебя за дверь?

— Я не это имела в виду, — шепчу я, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Просто… я должна рассчитывать только на себя. Мне страшно снова остаться ни с чем.

Большой палец Макара медленно, успокаивающе поглаживает мою щеку.

— Я знаю, — тихо говорит он. — Я знаю, как он тебя сломал, но я не он, Полина. Я не прошу тебя доверять мне слепо, я прошу тебя просто перестать готовить пути к отступлению. Потому что я не дам тебе отступить.

Он наклоняется, и его губы накрывают мои.

Поцелуй долгий, глубокий, в нем словно обещание, написанное не на бумаге, а высеченное в бетоне.

— Завтра мы едем на твою квартиру, — говорит он, отрываясь от моих губ. — Ты отдаешь ключи хозяйке, мы забираем всё, что там осталось. А потом мы едем в строительный магазин.

Я моргаю, сбитая с толку резкой сменой темы.

— В строительный? Зачем?

Макар обводит взглядом свою спартанскую, пустую кухню, и на его губах появляется легкая, непривычная полуулыбка.

— Мне кажется, в этой квартире слишком мало места для твоих книг, док. Нам нужен новый шкаф. Большой. И, может быть, какие-нибудь шторы, я ничего в этом не понимаю, так что командовать парадом будешь ты.

Я смотрю на него, и впервые за очень долгое время чувствую, как на глаза наворачиваются слезы.

Не от боли или от отчаяния, а от пронзительного, звенящего чувства, что я наконец-то нашла дом.

Не стены, не красивый фасад, а человека, рядом с которым мне больше не нужны спасательные круги.

— Шкаф, — повторяю я, шмыгая носом. — И шторы. Ты уверен, что готов пожертвовать своим брутальным интерьером ради моего уюта?

Макар усмехается, притягивая меня к себе.

— Я готов пожертвовать всем, док. Лишь бы ты перестала держать ключи от чужой жизни на дне своей сумки.