Глава 2. Призрак прошлого

Я задыхаюсь.

Перед глазами всё расплывается. Снег, свет, фигуры… Всё плывёт, смешивается, тонет в мутной пелене. Понимаю, что это слёзы. Бегут по щекам горячими дорожками, размазывают тональный крем, тушь, всю эту дурацкую красоту, которую я наводила три часа перед зеркалом.

Я не могу их сдержать. Даже не пытаюсь.

Надо выйти к ним. Остановить это. Сделать хоть что-то, чтобы мой сказочный мир не рассыпался окончательно. Я ведь верила ему. Всей душой верила. Я ради него бросила всё: институт, маму, подруг, Москву, весь свой чёртов мир, в котором у меня был порядок и понятное будущее. А он…

Во рту металлический привкус. Кажется, я прикусила губу до крови.

Я хочу закричать. Хочу подойти и вцепиться в эту рыжую голову, оторвать её от него, выцарапать глаза, которые посмели посмотреть на моего мужа.

Хочу спросить его:«За что?».

Но я стою на месте. Пальцы онемели. Сердце остановилось. Пропустило удар и забыло включиться заново.

– Алина?

Я вздрагиваю всем телом, будто меня ударили током.

Голос сзади звучит слишком тихо. Удивлённо. И он врывается в мой хаос напоминанием о прошлом – о том прошлом, от которого я добровольно отказалась, сожгла мосты, перекрыла кислород. Он слишком знаком мне. Слишком.

Рука ложится на моё запястье. Сжимает крепко, не давая двинуться.

– Алина, ты?

Я оборачиваюсь рывком. Медленно, как в кошмаре, когда хочешь убежать, а ноги вязнут в бетоне.

Передо мной стоит Кирилл Панкратов.

Быть этого не может!

Я моргаю. Слёзы всё так же застилают глаза. Но он не исчезает. Он здесь. Стоит в чёрной водолазке и джинсах. Тёмные волосы чуть длиннее, чем раньше, на щеках щетина, в тёмных глазах – отражение верхнего света и моё растерянное лицо.

Это тот самый Кирилл, с которым мы встречались на втором курсе. Который провожал меня до общаги и носил апельсины, потому что знал, как я их люблю. Который ждал под окнами в метель, когда я болела, и приносил малиновое варенье из дома. Которому я позвонила из аэропорта вернувшись из Норвегии в первый раз и сказала: «Прости, я встретила другого».

Он стоит здесь, в Ставангере, в декабрьскую ночь, в тысяче километров от дома, и смотрит на меня так, будто видит привидение. Может, так оно и есть. Я и есть привидение. Тень той девчонки, которую он знал.

– Ты... – выдыхаю я хрипло. Слёзы всё ещё катятся по щекам. – Что ты здесь делаешь?

Он смотрит за мою спину. Туда, где Эспен и женщина в красном наверняка всё ещё стоят в обнимку. Задерживается на них взглядом. А потом медленно переводит свои тёмные глаза на меня.

– Я на конференцию приехал, – говорит он тихо. – Нефтяники тут тусуются. Мы от института приехали, на стажировку. Наши ребята тоже здесь. Я хотел воздухом подышать. Норвегия, фьорды, всё такое... – он криво усмехается. – А ты... ты как?

Я не отвечаю.

Как я? Как я, блин, могу быть? Я только что видела, как мой муж обнимает другую, как целуется с другой. В дурацкой шапке, которую я связала. Под снегом, который он обещал только мне.

Пытаюсь взять себя в руки. Делаю глубокий вдох. Надо понять, что мне делать дальше.

Вариант один: подойти. Устроить сцену. Разборки. Крики, слёзы, унижение. Рыдать на виду у предателя и его любовницы. Доказать всем, какая я несчастная, брошенная, обманутая. Превратиться в ту самую «русскую истеричку», о которой они все будут судачить завтра за кофе.

Вариант два: уехать. Просто уехать отсюда. Сделать шаг самой. Принять решение. Не быть посмешищем, в которое я и так уже превратилась. Забрать у него это право – видеть мою боль.

Я делаю выбор. Молча.

У меня в кармане вибрирует телефон. Резко, настойчиво, как будто кто-то не может дождаться. Как будто кто-то волнуется.

Достаю. Экран слеп глаза. Сообщение от Эспена:

«Где ты? Я тебя потерял. Выходи на улицу, тут снег пошёл, очень красиво. Хочу тебя поцеловать под снегом».

Снег. Поцеловать.

К горлу подкатывает тошнота. Густая, горькая, горячая. Он зовёт меня смотреть на снег и целоваться, когда только что... когда только что его губы касались другой? Когда его руки обнимали её?

Телефон снова вибрирует.

«Алина? Ты где? Всё хорошо? Я волнуюсь».

Волнуется.

Он волнуется.

Боже… Какое лицемерие. Какая чудовищная, немыслимая ложь. Как у него вообще поворачивается палец набирать эти слова? Как у него совести хватает писать «волнуюсь», когда там, за его спиной, ещё не остыл след от её тела?

Я сжимаю телефон так, что трещит чехол.

Прикрываю на мгновение глаза.

И в этот момент что-то внутри меня – тот стержень, что держал меня все эти годы в чужой стране, что помогал учить язык, рожать детей, терпеть свекровь, тосковать по маме, – этот стержень ломается с хрустом, который слышу только я.

Кирилл всё ещё держит меня за запястье.

Тёплый. Живой. Здесь.

– Алин, – говорит он тихо. – Пойдём отсюда. Выпьем кофе. Ты дрожишь вся. Пойдём.

Я открываю глаза и смотрю на него.

На его лицо. Русское, знакомое, понятное. На скулы, которые стали жёстче, чем в студенчестве. На морщинку между бровей – раньше её не было. На его глаза, в которых нет фьордов и китов, нет этой ледяной норвежской вежливости, нет загадок. В них есть Москва. Есть апельсины. Есть та жизнь, которую я бросила. Есть прошлое, которое я сожгла.

Лицо моего старого друга. Бывшего парня. Человека, который был таким простым и лёгким. Который не обдавал меня арктическим холодом. Который не молчал, как Эспен, способный за неделю проронить не больше двух слов. Который говорил. Смеялся. Спорил. Жил.

– Пойдём, – говорю я Кириллу. – Пойдём отсюда.