Глава 3. Ты счастлива?

Дорога до дома занимает пятнадцать минут. Кажется, что вечность.

Мы идём по набережной. Снег всё падает, крупный, мокрый, липнет к волосам, к плечам, к ресницам. Я не чувствую холода. Вообще ничего не чувствую. Только пустоту в груди – такую огромную, что, кажется, если заглянуть внутрь, там можно заблудиться.

Кирилл идёт рядом. Не торопит. Не задаёт вопросов. Просто шагает в такт, иногда поглядывая на меня искоса, как на раненую птицу, которую боится спугнуть.

Молчит.

Я благодарна ему за это. Если бы он сейчас начал говорить, спрашивать, утешать – я бы, наверное, развалилась на куски прямо здесь, на снегу.

Мы проходим мимо рыбного рынка, мимо закрытых кафе, мимо причалов, где качаются на волнах яхты. Город спит. Только редкие машины проезжают по мокрому асфальту, шурша шинами, и снова тишина.

Но молчание не длится вечно.

– Алина, – Кирилл нарушает тишину, когда мы сворачиваем на мост через небольшую бухту. – Можно спросить?

Я пожимаю плечами. Не оборачиваюсь. Смотрю на воду – чёрную, маслянистую, в которой отражаются редкие огни.

– Ты счастлива? – его голос тихий, осторожный. – Здесь, с этим норвежцем. С тем, из-за которого ты меня бросила.

Вопрос бьёт под дых.

Я спотыкаюсь, едва не падаю на скользкой брусчатке. Кирилл подхватывает меня за локоть, удерживает. Я дёргаюсь, высвобождаю руку.

– Не надо, – говорю глухо.

– Что – не надо?

– Не надо... это.

Я иду быстрее. Но он не отстаёт. Его шаги гулко отдаются на замёрзших досках моста.

– Я просто спросил, – говорит он спокойно. – Потому что по твоему лицу сегодня не скажешь, что ты рада тому, что ты здесь.

Я молчу. Что я могу ему ответить? Что я была счастлива? Была. До сегодняшнего вечера. До снега. До женщины в красном. До того, как мир перевернулся.

– Всё нормально, – выдавливаю я. – Просто устала. Дети, работа... обычная жизнь.

– Ты работаешь? – он удивлён. – Я думал, ты с детьми сидишь.

– Сейчас сижу. До этого работала. В кафе, – я усмехаюсь горько. – Бариста. Моя карьера инженера-нефтяника так и не случилась, как видишь.

Кирилл молчит. Я чувствую его взгляд на своём затылке.

– А ты? – я перевожу тему, потому что говорить о себе больше не могу. – Ты женился? Дети есть?

Долгая пауза. Такая долгая, что я оборачиваюсь.

Он идёт, опустив голову. Руки в карманах. Снег садится на его тёмные волосы, тает, превращается в капли.

– Нет, – говорит он наконец. – Не женился.

– Почему?

Он поднимает глаза. Смотрит на меня. И в этом взгляде – столько всего, что мне хочется снова отвернуться, убежать, спрятаться.

– Понимаешь... – он усмехается, но усмешка выходит кривой. – Я искал. Искал в каждой женщине тебя. Думал, может, встречу кого-то, кто... – он замолкает, качает головой. – Не встретил.

Нет. Быть этого не может.

– Кирилл... – выдыхаю я.

– Я знаю, – перебивает он. – Не надо. Я просто отвечаю на твой вопрос.

Мы снова идём. Я чувствую, как внутри что-то сжимается. Конечно, я виновата перед ним. Наверное, мне жаль, что всё так вышло. Но все эти годы я думала только о своём мире. О том, как всё идеально складывается.

Но вот я встретила бывшего парня. Когда-то мы были друг для друга целым миром, а я вычеркнула его одним телефонным звонком.

А что, если я ошиблась тогда? Что, если мне не надо было уезжать из России, бросать всё? Я могла бы закончить университет, стать специалистом, быть… с Кириллом?

Я останавливаюсь. Смотрю на него. Снег между нами. Свет фонарей. И моё лицо, наверное, такое растерянное, такое потерянное, что он делает шаг ко мне.

– Алина, что?

– Ничего, – я качаю головой. – Ничего. Пойдём.

Я иду быстрее. Потому что если сейчас продолжу, если позволю себе думать – я скажу что-то, о чём пожалею. Я скажу:«Может, я выбрала не того». Я скажу:«Может, надо было остаться с тобой». И это будет неправда. Или правда? Я больше ничего не понимаю.

Кирилл не настаивает. Идёт рядом, молча. Только раз, когда я снова поскальзываюсь, он подхватывает меня под руку и уже не отпускает. Я не сопротивляюсь.

Мы добираемся до моего дома. Стоим у ворот. Я поворачиваюсь к нему, чтобы поблагодарить за то, что провёл. Но натыкаюсь на серьёзный взгляд.

– Я не знаю, что случилось там, – говорит он тихо. – И не буду спрашивать. Но если захочешь поговорить... или просто если понадобится помощь...

Он достаёт телефон.

– Дай свой.

Я смотрю на него. Внутри всё кричит:не надо, не впускай его, ты и так уже на грани. Но руки двигаются сами. Достаю телефон из кармана. Протягиваю.

Он быстро набирает номер, ждёт гудка, сбрасывает. Возвращает мне.

– Теперь у тебя есть мой номер, – говорит он. – Мы здесь ещё недели две. Конференция, семинары, всякое такое. Если что – звони. В любое время.

Я киваю. Хочу сказать «спасибо», но губы не слушаются. Слова застревают комом, который не проглотить.

Кирилл делает шаг вперёд. Обнимает.

Осторожно. Мягко. Не так, как Эспен – всем телом, до хруста в рёбрах, до растворения друг в друге. А так, как обнимают что-то хрупкое. Что-то, что вот-вот разобьётся.

Я замираю на секунду. Потом чувствую его запах – табак, кофе, что-то своё, московское, родное. И внутри что-то сжимается. От тоски по дому. По той жизни, которую я бросила.

– Всё будет хорошо, – шепчет он. – Ты справишься. Ты всегда справлялась.

Отстраняется. Смотрит на меня ещё секунду, потом кивает, разворачивается и уходит. Быстро, не оглядываясь.

Я стою, смотрю ему вслед, пока его фигура не растворяется в снежной пелене.

Потом слышу скрип соседской калитки.

Соседка. Фру Ларсен. Старая женщина в пуховом платке, с вечным фонариком в руке – каждое утро выходит проверять, убрал ли дворник снег. Сейчас она стоит на улице, смотрит на меня поверх очков. В её взгляде – любопытство. Много любопытства.

– Алина, – окликает она. – Это был не Эспен.

Видела же. Утверждение, прикрытое под вопрос.

– Нет, – говорю я. – Старый друг. Из России.

– А-а-а, – тянет она многозначительно. – Я видела, вы обнимались.

– Он просто провожал меня, – отвечаю я максимально ровным тоном. – Спокойной ночи, фру Ларсен.

– Спокойной ночи, – она ещё секунду сверлит меня взглядом, потом скрывается за калиткой.

Я поднимаюсь на крыльцо. Руки дрожат – то ли от холода, то ли от того, что внутри наконец начинает проступать сквозь онемение.