Глава 4. Мой дом

Дом встречает меня тишиной. И теплом. И запахом имбирного печенья, который мы пекли с девочками утром. Такой родной, домашний запах – корица, гвоздика, сахар – который сейчас режет по нервам, напоминая о том, какой должна была быть эта ночь.

Мы должны были вернуться вместе. Эспен должен был отогреть мои замёрзшие руки, мы должны были пить глинтвейн у камина, смеяться над дурацкой шапкой с бубенчиком, говорить о том, какие у нас красивые девочки, как нам повезло.

Должны были.

Я снимаю пальто. Пальцы не слушаются, пуговицы не поддаются. Вешаю на крючок. Рядом – его куртка. Тёмно-синяя, кожаная, та, что я уговорила его купить в Осло, потому что в старой он выглядел как студент. Провожу пальцами по рукаву. Кожа холодная.

Он сегодня ушёл в пальто. В чёрном шерстяном пальто, которое я подарила ему на прошлое Рождество. Потому что на корпоратив нужно выглядеть торжественно.

Он готовился. Выбирал одежду. Я помогала. Спросил: «Я красиво выгляжу?». Я поцеловала его в щеку: «Самый красивый».

Самый красивый.

Для кого?

Из комнаты доносятся голоса. Девочки не спят. Я слышу их шёпот, и в этом шёпоте – напряжение. Они ждали. Они всегда ждут, когда мы возвращаемся вдвоём. Для них это ритуал: мама и папа приходят с вечеринки, папа рассказывает смешные истории про коллег, мама смеётся и говорит, что он всё придумывает.

Сегодня история будет другой.

– Мама?

Эмма появляется в коридоре первой. Светлые волосы распущены, на лице – то самое выражение, которое я научилась читать за четырнадцать лет. Недоверие. Настороженность. Подростковая способность чувствовать фальшь за километр.

Она смотрит на меня. Прямо. Она уже почти моего роста. В её глазах – вопрос. И я вижу, как она оценивает: пальто снято, но я всё ещё в платье, туфли в снегу, лицо...

– Мама, ты одна? – она заглядывает мне за спину, будто надеется, что папа просто задерживается в прихожей, шнурки развязывает. – А папа?

– Папа... – я запинаюсь. – Папа задерживается.

Лив высовывается из-за сестры. Ей тринадцать, но в этом возрасте разница в год – это пропасть. Она ещё верит, что мир справедлив, что плохое случается только с плохими людьми. Эмма уже нет.

– Ты плакала, – говорит Лив тихо. В её глазах мелькает тревога. – У тебя глаза красные. И тушь размазалась.

Я провожу рукой по лицу. И в зеркале в прихожей я вижу своё отражение – растрёпанную, бледную, с чёрными разводами под глазами. Надо же. А Кирилл и слова не сказал об этом.

Только то, что по мне не скажешь, что я счастлива.

– Аллергия, – говорю я. Голос звучит слишком бодро. И очень фальшиво. – Наверное, что-то не то съела на вечеринке. Не надо пробовать незнакомые блюда, девочки.

Эмма молчит. Смотрит на меня долгим, тяжёлым взглядом. Она проницательнее, чем мне хотелось бы в данную минуту. И она всегда была папиной дочкой. Всегда. Они обе.

Осознание этого бьёт по голове.

Всё разрушилось, а дети… Наши дети… Но если придётся выбирать... неужели они выберут его? Неужели они захотят остаться с ним? Как я их брошу? Я не смогу. Они же мои девочки. Моя кровь. Моё сердце.

– Папа звонил, – говорит Эмма после паузы. – Спрашивал, вернулась ли ты домой. Мы сказали, что нет.

– Он сказал, что ты куда-то пропала, что он ищет тебя, – добавляет Лив. – Волнуется.

Волнуется.

Это слово снова ударяет под дых. Я сжимаю челюсть так, что сводит скулы. Чтобы не закричать. Чтобы не сказать им:ваш папа обнимал другую женщину сегодня. В шапке, которую я связала. Под снегом, который обещал только мне.

– Я позвоню ему, – говорю я вместо этого. – А вы ложитесь спать. Уже поздно.

– Мам, – хмуро говорит Эмма и делает шаг вперёд. – Что случилось? Скажи правду.

– Ничего, – выдыхаю я и стараюсь улыбнуться. Улыбка получается кривой, натянутой. – Всё хорошо. Идите, ложись.

Они переглядываются. Лив хочет что-то сказать, но Эмма дёргает её за руку, уводит. Перед тем как скрыться в своей комнате, старшая оборачивается. Ей взгляд такой тяжёлый, взрослый, с приговором, что мне хочется снова разрыдаться.

Дверь за девочками закрывается, а я иду в спальню. Прикрываю за собой дверь и прислоняюсь спиной к холодной стене.

Тишина давит на уши. В ней слышно, как тикают часы на кухне. Как за окном воет ветер. Как внутри меня что-то медленно умирает.

Я достаю телефон. Смотрю на экран. Сообщения от Эспена:

«Где ты?».

«Алина, ответь!».

«Я волнуюсь».

И звонки. Несколько пропущенных. В том числе и один неизвестный номер, который принадлежит Кириллу. Я заношу палец над его номером, чтобы записать. Но не могу.

Просто выключаю телефон и кладу его на комод.

Экран гаснет, и комната погружается в полумрак – только свет уличного фонаря пробивается сквозь неплотные шторы, рисует на потолке причудливые тени.

Я смотрю на кровать.

На нашу кровать.

Большую, широкую, с норвежским пуховым одеялом, которое мы выбирали вместе. С простынями, которые я гладила сегодня утром. С его подушкой, которая до сих пор хранит запах его шампуня – мята, море, что-то неуловимо-чистое, как вода во фьорде.

Обычно я засыпаю первой. Он работает допоздна, читает статьи, пишет отчёты. Я ворочаюсь, жду, пока свет в гостиной погаснет. Просыпаюсь от того, что он заходит в комнату, тихо раздевается, скользит под одеяло. Обнимает меня со спины, утыкается носом в шею. И я, ещё полусонная, чувствую, как мир снова становится правильным. Как будто его тепло – это единственное, что держит меня на земле.

Сегодня я не засну.

Я закрываю глаза, и картинка возвращается. Яркая, острая, как осколок стекла, который впился в сердце и теперь двигается там при каждом ударе.

Они стояли близко. Очень близко. Её губы у его уха. Его руки на её талии.

Она поцеловала его. Я видела. Видела, как её губы коснулись его щеки или губ – я не разобрала, всё расплывалось. Снег летел, слёзы текли, и теперь я не уверена ни в чём. Кроме одного: он не оттолкнул. Он обнял её в ответ.

Почему?

В институте полно женщин. Я всегда это знала. Всегда говорила себе, что это работа, что Эспен не такой, что я доверяю ему. Доверяла. До сегодняшнего вечера.

А сегодня...

Ещё те девушки за спиной. Их шёпот. Их смешки. «Горячий в постели». Они говорили о нём. Они назвали меня. «Русская». Сказали, что у меня лицо обиженной собаки. Это не может быть совпадением. Не может.

Я открываю глаза и поворачиваю голову. На тумбочке стоит фотография в деревянной рамке. Наша свадебная.

Я в белом платье, с венком из полевых цветов в волосах. Эспен в тёмно-синем костюме, сжимает мою руку, смотрит на меня так, будто я – всё солнце, какое только может быть в этом мире.

Я смотрю на эту фотографию, и внутри что-то обрывается.

Снова.

Потому что теперь я смотрю на его улыбку и думаю:ты уже знал тогда, что будешь изменять? Или это случилось потом? После рождения Эммы? После Лив? Когда я перестала быть той девчонкой, за которой ты со смехом бегал по набережной?

Боль накатывает волной. Я больше не плачу. Слёз больше нет. Есть только пустота и вопрос, который разрывает изнутри:что делать?

Жить с предателем я не смогу. Это точно. Я не из тех, кто закрывает глаза, делает вид, что ничего не случилось. Моя мать так делала. Я помню эти ночи, эти слёзы, эти невысказанные слова за ужином. Я поклялась себе, что никогда.

Значит – уехать. Забрать девочек. Вернуться в Москву. Начать сначала.

Но девочки... девочки не захотят. Они обожают папу. Для них он – идеал. Справедливый, заботливый, любящий. Он никогда не повышал на них голос. Он водил их в школу каждое утро. Он рассказывал им про китов и про то, как важно заботиться о море. Они не поверят мне. Они выберут его.

Я останусь одна.

Я смотрю на фотографию, и в голове прокручиваются варианты. Билеты. Документы. Школа. Мамина квартира. Всё это такое далёкое, такое невозможное.

И в этот момент я слышу звук ключа в замке входной двери.

Щелчок. Скрип. Шаги в прихожей.

– Папа! – визг Лив.

Я замираю. Сердце пропускает удар, потом начинает колотиться с утроенной силой.

– Девочки! – его голос. Спокойный, низкий, чуть хрипловатый. Такой знакомый. Такой родной. – Вы ещё не спите?

– Ждали тебя! – Эмма. В её голосе слышу облегчение. – Ты где был? Мама пришла одна, сказала, что ты задерживаешься.

– Я искал её, – он говорит ровно. Слишком ровно. Я знаю этот тон – он берёт себя в руки. – Значит, она уже дома?

– Да, в спальне, – Лив. – Она сказала, у неё аллергия. Глаза красные.

Пауза.

– Я понял, – говорит он. – Идите спать. Я зайду к вам позже.

– Обещаешь?

– Обещаю.

Шаги девочек. Стук двери. Тишина.

А потом – шаги в коридоре. Медленные, тяжёлые. Я знаю каждую поступь, каждый скрип половицы. Вот он проходит мимо комнаты девочек. Вот останавливается у ванной – наверное, смотрит на себя в зеркало. Вот идёт дальше.

К нашей спальне. Ручка двери поворачивается. Дверь открывается.

И на пороге стоит Эспен.