Глава 5. Веришь?

Свет из коридора падает на его лицо. Волосы растрёпаны. Снег растаял, превратился в капли, стекает по вискам. На щеках румянец от холода. А его глаза сейчас тёмные, мрачные, настороженные.

– Алина, – выдыхает он. – Ты дома.

Он делает шаг ко мне, и я отступаю от него назад, как загнанный в угол зверь.

– Не подходи.

Эспен замирает.

Его руки, которые уже тянулись ко мне, опускаются. Он смотрит на меня с удивлением во взгляде. Хмурится.

– Алина, – ровно спрашивает. Таким тоном, каким он говорит с девочками, когда они плачут и не могут объяснить, что случилось. – Что произошло? Почему ты ушла?

– Ты ещё спрашиваешь?

Слова вылетают острыми, колючими. Я сжимаю челюсти, чтобы не начать кричать. Надо тише. Дочери услышат, а я не хочу сцены. Не хочу потом сидеть и объяснять, что между случилось между папой и мамой. Только не сейчас, когда я на грани истерики.

– Я искал тебя, – говорит он. – Обыскал всё здание. Думал, может, ты в туалете. Потом на улице. Тебя нигде не было.

Он искал меня. Смотрит вопросительно. Но не спрашивает. Просто продолжает мрачно взирать на меня.

– Я ушла, – говорю я глухо. – Я тебя видела.

– Где?

– На террасе.

Он молчит. Я вижу, как напрягаются его челюсти. Он вспоминает. Этого достаточно для меня. Он всё понимает. Знает, что именно я видела. Понимает, что я его застукала с поличным.

Может быть, стоило подойти и начать выяснять отношения прямо там? Может быть. Но теперь уже время упущено. Да и что выяснять? Он меня предал. Этого достаточно, чтобы уйти.

– Я выходил подышать, – говорит он медленно. – Там было душно.

– Душно, – хмыкаю я горько. – О, видимо так. Было душно тебе и той девушке, которую ты с таким удовольствием обнимал.

Тишина.

Он смотрит на меня. Странно. Но после моих слов он будто бы… расслабляется. Такое ощущение, будто в его глазах мелькает облегчение, словно он боялся чего-то худшего.

То есть… это не самая страшная его тайна?

– Алина, – он делает ещё один шаг, и я отступаю, пока не впечатываюсь спиной в стену. Он замечает это, останавливается. Остаётся в полуметре от меня. – Это Ингунн. Она работает со мной. Она просто поблагодарила меня. За помощь с проектом.

– Она тебя поцеловала.

– В щёку.

– Ты обнял её в ответ.

– Это... – он вздыхает. Я знаю этот вздох. Он так вздыхает, когда объясняет девочкам, почему нельзя кормить диких уток. – У нас так принято. Просто вежливость. Дружеский жест.

– Вежливость, – повторяю я. Слово обжигает. – А то, что она шептала тебе на ухо – это тоже вежливость?

Он молчит. Смотрит на меня долгим, изучающим взглядом.

– Ты ревнуешь, – говорит он наконец. И это совсем не вопрос.

Его спокойствие сводит меня с ума.

– Да! – не сдерживаюсь я больше. Голос срывается на крик, и я тут же прикусываю губу. Девочки. Нельзя, чтобы они слышали. – Я ревную, Эспен! Потому что моему мужу шепчут что-то на ухо чужие женщины! Потому что он обнимает их! Потому что я слышала, как твои коллеги обсуждают, какой ты горячий в постели!

Он замирает.

В его глазах что-то меняется. Тревога уходит, уступая место чему-то тяжёлому, холодному.

Он медленно приближается ко мне, а мне уже некуда отступать дальше. Свет из коридора падает на его лицо, и я вижу, как напряжены у него скулы.

В нос ударяет его запах. Я чувствую телом его тепло. Слишком близко, слишком привычно, слишком болезненно. Когда он передо мной – вроде такой же, но уже словно чужой, совершенно незнакомый мне.

– Кто это сказал? – его голос становится ниже, твёрже.

– Не важно.

– Кто, Алина?

– Я не знаю! Какие-то девушки!

Он закрывает глаза. Я вижу, как двигается кадык, как он тяжело сглатывает. Сжимает кулаки. Разжимает.

– Это неправда, – говорит он со своим привычным ледяным спокойствием.

Неправда. Отлично. Будто достаточно сказать, что это «неправда», и я поверю. Поверю его словам, а не тому, что видела. Как он обнимался с девушкой, как другие рассказывали, что он «горячий». Всё ерунда, глупое стечение обстоятельств. Конечно, я просто надумала!

Какой же он лицемер. Я же вижу, что он что-то скрывает.

– Я видела своими глазами!

– Ты видела, как коллега благодарит меня. Ты слышала, как люди сплетничают. Это не одно и то же, – возражает тихо.

– А задержки на работе? – выдыхаю я со злостью, сжимая руки в кулаки. – Ты постоянно задерживаешься! Говоришь, что у тебя проекты, что нужно закончить отчёт, что важная конференция! А я сижу дома с детьми, варю суп, стираю твои рубашки и жду, когда ты соизволишь вернуться!

– Это работа, – холодно произносит, но я чувствую под его спокойствием сталь. – Ты знаешь про проекты. Ты знаешь про китовую миграцию. Я показывал тебе карты, я рассказывал...

– Ты много чего рассказывал! – перебиваю я. – А теперь я не знаю, чему верить!

Эспен смотрит на меня. Долго, тяжело. Молчит. Его лицо каменное. Только желваки ходят на скулах, только в плечах, в руках, во всей его позе – дикое напряжение. Он смотрит на меня, и в его взгляде читается злость. То, чего я никогда не видела. Он никогда не злится. Никогда. Даже когда я довожу его до предела.

– Алина, – выдыхает он сквозь зубы. – Я никогда тебе не изменял. Никогда. Веришь?

Я смотрю на него. На этого человека, ради которого я оставила всё. На его светлые волосы, на его бороду, на его глаза – серо-голубые, как фьорд в пасмурный день.

Внутри меня всё переворачивается. Часть меня желает верить его словам, но другая шепчет – ты будешь одной из тех, кого обманывают мужья. Той, об кого вытирают ноги. Только позволь ему переступить эту черту. Ты же видела! Всё своими глазами видела.

– Не верю, – шепчу я.

Он закрывает глаза. На секунду. На одну долгую секунду, когда я вижу, как сжимаются его кулаки, как напрягаются мышцы на руках, как он борется с собой. Когда он открывает их, в них уже нет ничего, кроме ледяного спокойствия.

Молчит. Несколько мгновений молчит, а потом разворачивается и идёт к двери.

Медленно. Тяжело. Каждый шаг отдаётся в моём сердце.

Он уходит. Как всегда. Когда трудно – он уходит. Молчит. Закрывается. А я остаюсь одна с нашими проблемами.

Я стою, прижавшись спиной к стене. Смотрю на дверь, за которой он только что скрылся. Сползаю на пол. Сажусь, обхватываю колени руками и плачу. Тихо, чтобы не услышали девочки. Чтобы не услышал он.

Потому что если он услышит – он вернётся. Он всегда возвращается, когда я плачу. Садится рядом, обнимает, молчит, ждёт, пока я успокоюсь. И я ненавижу это. Ненавижу, что он такой спокойный. Ненавижу, что он не кричит, не бьёт посуду, не делает ничего, что делают нормальные люди, когда им больно. Он просто стоит, сжимает кулаки и уходит.

Как сегодня.

Как всегда.

Я закрываю глаза, и в голове всплывает голос. Голос его матери. Мы сидели на кухне, я готовила ужин, она говорила по телефону в гостиной, думала, что я не слышу.

«Она слишком эмоциональная. Русское торнадо. Эспен такой спокойный, такой вразумительный, а она всё разрушает. Я боюсь, что однажды она сломает его».

Сломает его.

Это я его сломаю?!

Я смотрю на свои руки. Они дрожат.

И в этот момент я слышу звук.

Странный звук. Глухой, ритмичный. Тук. Тук. Тук.

Я поднимаю голову. Прислушиваюсь.

Он доносится с улицы. С заднего двора.

Я поднимаюсь на ноги. Ноги не слушаются, но я иду к окну. Раздвигаю шторы.

И замираю.

На заднем дворе, под светом единственного фонаря, стоит Эспен.

Он без куртки. Без свитера. Без рубашки. Голый по пояс, в одних джинсах, на морозе, который сейчас, наверное, градусов десять. В руках – топор.

Он рубит дрова.

Мы не пользуемся камином. Он есть в гостиной, но мы никогда не зажигаем его. А он рубит дрова. В декабрьскую ночь. Без одежды.

Тук. Тук. Тук.

Каждый удар топора отдаётся во мне. Я смотрю на его широкую, мускулистую спину, покрытую потом, который тут же замерзает на морозе. Смотрю на его сильные руки с вздувшимися венами, сжимающие топор. На его бороду, на которую налипает снег. Он не вытирает его, и тот стекает по груди.

Он никогда не делает так. Никогда.

Я не видела его злым. Я видела его раздражённым, когда что-то идёт не так на работе. Я видела его уставшим. Я видела его растерянным, когда рождалась Лив и врач сказала, что нужно кесарево. Но я никогда не видела его таким.

Он не кричит. Он не бьёт стены. Он выходит на мороз и рубит дрова для камина, которым мы не пользуемся.

Потому что не умеет выражать эмоции иначе.

Я смотрю на него, и внутри что-то переворачивается. Я вижу, как напряжены его мышцы, как каждый удар топора – это удар по чему-то внутри него. Я вижу, как снег тает на его плечах, на его груди, на его лице. Как он поднимает голову к небу – и там, в этом движении, столько отчаяния, что у меня перехватывает дыхание.

Я думала, он – скала. Думала, он никогда не треснет. Но теперь понимаю. Это случилось. Только во мне ли причина? Или в том, что я узнала то, чего не должна была знать? Я так запуталась.