Глава 26. Дорога домой

Мы идём с Эспеном домой молча. Снова между нами висит это напряжение, которое никак нельзя разорвать. Внутри зреет предчувствие, что всё взорвётся, что его лёд треснет в итоге, но мне это не понравится.

Снег скрипит под ногами, фонари светят жёлтым, отбрасывая на белом тёплые тени, ветра уже нет, и город затих в предновогодней дрёме. Я смотрю на его широкую спину, и внутри опять всё сжимается в сожалении. Он идёт чуть впереди, не оборачивается, но я знаю, что он прислушивается к каждому моему шагу.

Я не знаю, что он думает. Я не знаю, зачем он приехал. Я не знаю, как начать разговор, но я понимаю, что тянуть больше некуда. Нужно всё прояснить, нужно попытаться хотя бы, иначе мы оба застрянем в этой ловушке.

Мы просто разрушим всё. И пути назад не будет.

Идём мимо заснеженной детской площадки. Сокращаем путь прямо по припорошенной снегом дорожке, а потом Эспен вдруг резко останавливается. Я по инерции чуть не втемяшиваюсь в его спину. Он разворачивается.

Я поднимаю глаза на него. Смотрю внизу вверх и жду чего-то.

Он остановился ведь зачем-то. Смотрит на меня опять своими северными глазами, от которых в душе мечется безумная метель.

– Алина, – произносит он.

А потом его руки вдруг опускаются на мою талию. Он сжимает меня, а я от неожиданности охаю. Первое прикосновение с того момента, как он появился здесь в Москве. Он будто специально избегал меня, старался не коснуться случайно. Но сейчас его ладони сжали меня через ткань куртки и свитера, а меня всё равно словно молнией прошибает от макушки до стоп.

Одно мгновение мы смотрит друг на друга, а потом Эспен легко перемещает меня и вжимает в деревянную стенку детского домика. Холод касается спины, дыхание перехватывает. Не успеваю осознать, что он задумал, как его губы накрывают мои.

Он целует меня, как в ту ночь на диване. Как тогда, когда он сжимал меня в объятиях и говорил, что я его. Целует меня так же жадно, властно, только теперь я чувствую привкус ярости, любви, которая превратилась в лезвие.

Я же, не анализируя, не думая ни о чём, отчаянно вцепляюсь в него. Жмусь всем телом, вплетаю пальцы в его мокрые от снега волосы, пытаясь притянуть сильнее. Сердце выпрыгивает из груди, колени дрожат, но внутри разрываются фейерверки.

Он будто вдыхает в меня жизнь, а я пью её, возрождаюсь из пепла. Прихожу в себя.

Он целует меня до боли, до хрипа, до того, что в груди кончается весь воздух.

А потом я чувствую, как по моим щекам текут слёзы.

Я плачу. Прямо в его поцелуй. Слёзы смешиваются с его дыханием, с его губами, с этим холодным воздухом и снегом, что летит сверху на нас пушистыми хлопьями.

Эспен отстраняется. У него так же, как и у меня сбито дыхание напрочь. Мы смотрит друг другу в глаза. Я сквозь мокрую пелену, а он так, будто ему физически больно. Он поднимает руку и проводит пальцами по моим щекам, стирая горячие слёзы.

– Я с ума схожу, – говорит он с отчаянием. – Я готов тебя убить, Алина. Слышишь? Но я так тебя люблю, что умру сам после этого. И тогда наши дети останутся сиротами... Что ты творишь со мной?

Я поднимаю руку. Провожу пальцами по его щеке. Чувствую щетину, влажную от моего дыхания и снега. Он на секунду прикрывает глаза. Просто прижимается щекой к моей ладони, как будто это единственное, что держит его на земле.

– За что? – шепчу я. – Почему ты так говоришь?

Он открывает глаза. Я снова вижу тот самый холод. Вижу самые любимые глаза на свете, глаза цвета фьорда, но в них столько отчаяния и боли, что я и сама готова себя уничтожить за то, что причинила ему столько страданий.

Но что я могла сделать? Факты были против него. Я уже умирала рядом с ним, вся моя жизнь летела в тартарары, мне нужно было пространство, нужно было подумать. И только на расстоянии, только когда Кирилл меня зажал в подсобке, только тогда до меня дошло, что случилось.

Я не могла этого знать. Не могла.

Единственная ошибка – что мы отдалились вместо того, чтобы поговорить.

– За то, что ты изменяешь мне с этим твоим московским дружком, – говорит Эспен с горечью, не отводя от меня пронзительного взгляда.

Я замираю. На секунду забываю, как дышать. А потом на меня накатывает обида и злость. Девочки сказали ему про парк. Ну конечно! А он сразу поверил, что это что-то да значит. Сразу поставил мне клеймо изменщицы.

– Что? – выдыхаю я. – Эспен, ты заключил это из того, что он полез меня обнимать при девочках? Я не хотела этого, он сам...

– Не только в парке. Ты ведь ещё в Ставангере с ним виделась. Несколько раз, Алина. Тебя видели мои коллеги с института. Ты ушла с корпоратива с ним. Ещё тебя видела наша соседка с ним, – перечисляет он. – Да я и своими собственными глазами видел, как ты с ним обнималась перед выездом сюда. Ингрид видела вас в городе. Ты уходила из дома, чтобы встретиться с ним накануне отъезда. Ты была с ним. А потом стала встречаться с ним и здесь.

Господи. Я сейчас становлюсь на место Эспена и вижу всё его глазами. И это ужасно. Выглядит всё в точности так, как он описывает. Всё это ведь реально было. Каждое событие, что он описывает – это правда. Ещё и Ингрид успела нас заметить, добавив в копилку провокационного поведения дровишек.

– Кирилл просто друг. Он... это не то…

Я мямлю и чувствую себя ужасно глупо. Оправдываюсь за то, что со стороны выглядит именно так, как решил Эспен. Глотаю слёзы, пытаюсь прийти в себя и нормально объяснить, но в горле ком, будто я стекла объелась.

– Эспен, я тебе не изменяла! Клянусь тебе. Всё вообще не так…

– За объятия с другой женщиной ты выставила меня из собственной спальни, – заключает горько Эспен, напоминая тот вечер после корпоратива. – А потом ты уехала и увезла моих детей. И твой московский друг... он был в нашем доме. Он приходил к тебе, когда дома никого не было, кроме тебя. И ты не сказала мне. Мне об этом рассказала фру Ларсен.

Я краснею. Стыд обжигает лицо. Он прав. Он абсолютно прав. Я обвинила его в том, чего, возможно, не было, а сама позволила другому мужчине войти в наш дом. Обниматься на пороге со мной. Целовать меня в щёку.

– Я могу объяснить...

– Не надо, – он резко отстраняется. Отходит на шаг. Смотрит на меня сверху вниз. – Я знаю. Я знаю, что он значит.

Он достаёт телефон. Что-то нажимает, потом поворачивает экран ко мне.