Глава 7. Его мама

Я смотрю на него снизу вверх и не знаю, как реагировать.

В горе и в здравии. Пока смерть не разлучит.

Это он сейчас о чём? Угрожает? Предупреждает? Или просто напоминает, что я сама давала эти обещания, когда мы стояли у алтаря в маленькой церкви на берегу фьорда и я смотрела на него влюблёнными глазами и думала, что это навсегда, что этот день никогда не кончится, что я наконец-то дома?

– Ты не имеешь права, – выдавливаю я наконец-то. Голос звучит как-то жалко и неуверенно, но я заставляю себя продолжить. – Ты сам нарушил клятву, Эспен. Ты первый.

– Я не нарушал.

– Я видела!

– Ты ошиблась.

Он говорит это спокойно, ровно, как будто обсуждает, что на ужин приготовить. И меня это бесит до зубовного скрежета, до дрожи в коленях, до слёз, которые снова подступают к горлу.

Почему он не кричит? Почему не оправдывается, не падает на колени, не умоляет простить? Почему так твёрдо стоит на своём, когда я привела неопровержимые доказательства?

Даже если поцелуй и объятия – так по-норвежски, то как объяснить слова женщин за моей спиной? Это не ошибка, не галлюцинации. Я всё слышала!

Я хочу закричать ему в лицо, что он не имеет права удерживать меня, что я не вещь, не собственность, что я уйду, когда захочу, и он ничего не сделает. Хочу доказать, что я сильная, что я справлюсь, что он не сломает меня.

Но я молчу.

Потому что он давит. Своей энергетикой, своим ростом, своим пронзительным взглядом, от которого невозможно спрятаться. Он стоит так близко, что я чувствую тепло его тела, запах мыла и мяты, слышу его ровное дыхание, как будто он не стоит на краю пропасти, а медитирует.

И ненавижу себя за то, что даже сейчас, когда мы ругаемся, когда я почти уверена, что он мне изменяет, моё тело всё равно тянется к нему. Пальцы хотят коснуться его груди. Ладони – обнять его за шею. Губы – вжаться в его губы и забыть, забыть всё, что было вчера, забыть про рыжую женщину, про шёпот за спиной, про топор и снег.

Его взгляд опускается на мои губы.

Я замираю.

Сердце пропускает удар.

Что это? Неужели даже в момент ссоры, когда мы на грани разрыва, когда я обвиняю его в измене, он думает о том, чтобы меня поцеловать?

Это вседозволенность? Наглость? Желание прогнуть меня, показать, что я всё равно его, что бы ни случилось? Что мои обвинения – пустой звук, а его желание – вот оно, живое, настоящее, не требующее слов? Или он просто не знает других способов достучаться до «русского торнадо», кроме как приручить его силой?

Может любит, но изменяет за моей спиной? Как говорят мужчины обычно? Что это просто физиология, это ничего не значит, девочка моя, но люблю я только тебя?

Но я не успеваю додумать эту мысль, потому что в прихожей раздаётся звук. Кто-то открывает дверь.

Девочки уже вернулись с улицы? Замёрзли всё-таки?

Но спустя пару мгновений я понимаю, что ошиблась. Это не дочери. Это фру Солхейм. Моя свекровь, мать Эспена.

– Алина, ты пролила кофе, – доносится до меня голос фру Солхейм вместо приветствия.

Она заходит на кухню, не дожидаясь приглашения. Эспен резко выпрямляется, разрывая ту невидимую нить, которой он только что пригвоздил меня к стулу. Между нами ещё вибрирует его «не дам тебе уйти», а в дверях уже стоит воплощение норвежского порядка: идеально отглаженное пальто, жемчужная брошь и пакет из пекарни, который она ставит на стол так, будто водружает флаг на завоеванную территорию.

– Здравствуй, мама.

Эспен отзывается спокойным голосом, но я вижу, как у него на шее продолжает пульсировать жилка.

– Я привезла скиллингсболлер, – она даже не смотрит на сына, её взгляд прикован к пятну кофе на столе и к моим дрожащим рукам. – Вижу, утро у вас выдалось... активным.

Я поднимаюсь с места и хватаю тряпку. Начинаю тереть столешницу, всем своим существом ощущая, как свекровь сверлит мне макушку. Она всегда так делает – находит изъян и ждёт, когда я под ним сломаюсь.

Так было всегда. Кажется, я никогда не дотягивала до нужного уровня в этой семье. Слишком шумная, слишком острая на язык, слишком эмоциональная. Настоящий шторм рядом с ледоколом Эспеном.

– Алина плохо спала, – бросает муж.

Я вздрагиваю. Невольно перевожу на него взгляд. Но он на меня даже не смотрит. Снова подошёл к окну и взирает во двор с видом хозяина положения.

Надеюсь, что он не додумается выносить сор из избы? Не станет рассказывать маме почему именно я плохо спала?

Господи. Ещё мне нравоучений свекрови не хватало. Она ведь скажет, что такой замечательный мужчина, как её сын, никогда бы не опустился до измен. Или ещё лучше. Что-нибудь про терпение и про то, что я сама виновата. Может быть была недостаточно заботливой, спокойной, хорошей.

Меня внутренне передёргивает от этих предположений. Душно. Как же хочется уйти, побыть одной. Ну почему сегодня выходной день? Почему я не могу сбежать? Куда я могу пойти?

За всё время жизни здесь я не обзавелась близкими подругами. Я общаюсь только с жёнами друзей Эспена. А я не могу с ними обсуждать свои личные проблемы, свои отношения с мужем. Это будет как-то неловко.

В голову влезает Кирилл. Я бы могла позвонить ему, просто посидеть с ним в кафе, вспомнить Россию, общих знакомых, вспомнить те времена, когда всё было ещё хорошо.

Нет. Чёрт. Конечно, нет.

Это будет странно и неправильно. Тем более после его вчерашних слов про его одиночество. Будто я дам ему надежду на что-то. А этого никогда не будет. Даже если хочется отвлечься от своих проблем, бежать к бывшему другу – не выход.

– Это заметно, – фру Солхейм снимает перчатки, палец за пальцем. – Наверное, из-за поздних прогулок? Я встретила фру Ларсен у почтовых ящиков. Она была очень... взволнована. Сказала, что видела тебя ночью у дома с каким-то мужчиной. Не с тобой, Эспен.

Я замираю с мокрой тряпкой в руке. Сердце делает кульбит и летит прямиком в пятки. От неожиданности, от шока и от понимания, что сейчас может подумать Эспен.

В кухне становится так тихо, что слышно, как тикают часы в гостиной.

Тик. Так. Удар.

Свекровь переводит взгляд с меня на сына. В её глазах – торжество, прикрытое фальшивой тревогой.

– Она сказала, – продолжает фру Солхейм, – это твой «старый друг» из России, Алина? Фру Ларсен упомянула очень... очень тесные объятия.

Я медленно поднимаю голову. Эспен стоит неподвижно. На его лице сейчас – маска из серого гранита. Но в серо-голубых глазах вспыхивает нечто ледяное и смертоносное. Такого взгляда я не видела никогда.

Отлично.

Спасибо, фру Солхейм. Только вы могли донести слухи так, что теперь я выгляжу мерзкой изменщицей.

Представляю, как в голове Эспена складывается идеальная картинка: Алина устроила скандал на пустом месте только для того, чтобы оправдать свой побег к другому.

Теперь виноватой стала я. И этот «гранитный» мужчина напротив меня явно не собирается слушать оправдания.