Глава 8. Какой ты мужик

Но на этот раз я не стала молчать.

Я посмотрела прямо на его мать.

— Разве не вы сами связались с моими родителями? Тогда при чём здесь вообще я?

Она явно не ожидала, что я отвечу на её выпад.

Но я уже не собиралась отступать.

— Вы постоянно говорите, что Шон один содержит семью, будто я всю жизнь только и делала, что жила за его счёт. Но давайте вспомним, как всё было на самом деле.

Я сделала шаг вперёд.

— У меня была работа. Это Шон попросил меня уволиться и прийти работать в его компанию. Он сам сказал, что им нужен надёжный бухгалтер. Я согласилась и помогала ему до тех пор, пока дела в компании не наладились.

Я горько усмехнулась.

— А потом вы с ним просто отодвинули меня в сторону, как ненужный инструмент.

Свекровь молчала.

— Более того, вы заставили меня снова уволиться. Только на этот раз — чтобы я сидела дома и заботилась о Шоне.

Я не стала даже упоминать, что раньше зарабатывала от двадцати до тридцати тысяч в месяц.

Теперь это уже не имело значения.

— Но даже если не брать в расчёт мою прежнюю зарплату, вы хоть понимаете, сколько стоит нанять домработницу, которая каждый день готовит три раза в день, стирает, убирает весь дом и занимается всеми бытовыми делами?

Я смотрела ей прямо в глаза.

— И после этого вы ещё говорите, что я живу за счёт Шона?

В комнате повисла тишина.

— Вы хотите сказать, что, если бы я не вышла за него, он бы даже работать не стал? Сам себя прокормить не смог бы?

Шон резко поднялся с дивана.

— Мейв, следи за тоном, когда разговариваешь с мамой.

Эти слова окончательно вывели меня из себя.

Я резко развернулась к нему.

— Она твоя мать. Не моя.

— Мейв...

Голос сорвался на крик.

— Не надо мне этого! Она меня не рожала. Не растила. Не заботилась обо мне ни одного дня в моей жизни. Я называла её «мамой» только потому, что уважала тебя.

Я почувствовала, как внутри всё дрожит.

— Но теперь мы разводимся. И я больше ей ничего не должна.

Я усмехнулась сквозь слёзы.

— Если тебе хочется быть на побегушках у своей матери — пожалуйста. Но я в этом больше не участвую.

Шон нахмурился и уже открыл рот, собираясь что-то сказать.

Но я не дала ему вставить ни слова.

— О, теперь ты наконец нашёл голос? Теперь можешь кричать на меня?

Я шагнула к нему.

— А где ты был всё это время?

Мой голос дрожал от ярости.

— Где ты был, когда твоя мать заставляла меня есть сельдерей? Когда она специально оставляла меня задыхаться от жары, потому что якобы не могла найти пульт от кондиционера? Когда она увязалась с нами в свадебное путешествие и превратила его в кошмар?

Я почти кричала.

— Ты всё это время прятался в гараже! Часами сидел там, лишь бы не столкнуться с конфликтом. Ты боялся сказать ей хоть слово!

Я смотрела ему прямо в глаза.

— А теперь ты решил показать себя мужчиной передо мной?

Голос сорвался окончательно.

— Шон, скажи мне… что ты вообще за мужчина?

Я почти не узнавала собственный голос.

— Что ты за жалкое подобие мужчины?

Я кричала.

По-настоящему кричала.

И всё то, что я годами держала внутри, наконец прорвалось наружу.

Вся боль.

Вся обида.

Всё унижение, которое я терпела, убеждая себя, что должна быть терпеливее, мудрее, мягче.

Теперь всё это вырвалось наружу одним потоком.

К концу я уже едва могла дышать.

Глаза жгло от слёз, лицо горело, а внутри словно оборвалась последняя ниточка, удерживавшая меня от полного срыва.

Наверное, со стороны я действительно выглядела совершенно безумной.

Все в комнате молча смотрели на меня.

Ошеломлённые.

Шон застыл с широко раскрытыми глазами. Он явно не ожидал услышать от меня ничего подобного.

Несколько секунд никто не произносил ни слова.

А потом выражение его лица изменилось.

Я не была уверена, что не ошиблась.

Но мне впервые показалось, что в его глазах мелькнуло чувство вины.

Я отвернулась.

Моё лицо уже ничего не выражало.

Холодное.

Спокойное.

Решительное.

Именно тогда моя мама бросилась ко мне и крепко обняла.

Я почувствовала, как она дрожит, пока плачет вместе со мной.

Я уткнулась лицом ей в плечо и впервые за долгое время позволила себе просто плакать.

Молча.

Без попытки сдержаться.

И именно в этот момент я наконец поняла, перед кем должна извиниться больше всего.

Перед моими родителями.

Перед теми, кто с самого начала не хотел, чтобы я выходила замуж за Шона.

Но из-за моего упрямства им пришлось уступить.

И перед самой собой.

За то, что столько лет я терпела боль.

За то, что позволяла несправедливо обращаться с собой.

За то, что снова и снова убеждала себя: ещё немного — и всё наладится.

Но теперь я знала правду.

Некоторые вещи не исправить терпением.

И некоторые люди не начинают ценить тебя только потому, что ты готова терпеть ради них всё.