Глава 13 · Лена

— Инесса Никитична, я быстро! Простите, что отвлекаю вас от планов на вечер, но это срочно! — кричу я в прихожей, едва натягивая куртку.

Руки дрожат от смеси спешки и первобытной ярости, а сердце колотится в груди, как пойманная птица, бьющаяся о решётку клетки. Моя семимесячная Соня, слава богу, мирно спала в своей кроватке, и единственное, что сейчас держало меня на ногах, — это необходимость действовать.

— Не переживай, Леночка, с Соней всё будет в порядке. Ты же знаешь, я за ней присмотрю, пока ты не вернёшься. А ты езжай и береги себя, — голос свекрови был спокойным и твёрдым, как гранит, и эта уверенность, эта безусловная поддержка, хоть немного приземлила меня в момент абсолютного хаоса. В её глазах не было осуждения, только материнская тревога и готовность защитить.

Я машинально схватила телефон, кошелёк, ключи и рванула к воротам. Чёрный седан такси, мрачный, как моё настроение, уже маячил у ограды.

— Здравствуйте, мне нужно в детский сад «Сказка» на улице Центральной, — выдохнула я, заваливаясь на заднее сиденье. Воздуха катастрофически не хватало, лёгкие отказывались работать в нормальном режиме.

Таксист, молодой мужчина с усталым, безразличным видом, ввёл адрес в навигатор. Экран загорелся зловещим красным.

— Девушка, так это же другой город. Больше трёх часов езды. Вы уверены?

— Я знаю, — я закрыла глаза, словно пытаясь стереть эту реальность. — Мы можем ехать?Прямо сейчас. Чем быстрее, тем лучше.

Он пожал плечами, его глаза в зеркале заднего вида выражали лишь деловую заинтересованность.

— Цена будет, сами понимаете, совсем другая. И не маленькая.

— Хорошо! Просто трогайтесь, пожалуйста! Мне плевать на цену. Я оплачу всё.

Наконец, машина плавно выехала со двора. Меня не просто трясло, меня колотило от ярости и холодного, жгучего возмущения. Время было уже восемь часов вечера, а мне позвонила воспитательница Кирилла. Это был звонок, который любая мать или опекун боится услышать: о ребёнке просто забыли. Никто, абсолютно никто не пришёл забрать его, хотя рабочий день давно закончился.

В голове прокручивалась страшная, леденящая душу картина: бедный мальчик, мой племянник, которому всего три года, уже больше часа сидит в пустой, гулкой групповой. В этом огромном, тёмном помещении, где днем царил смех и шум, сейчас лишь жуткая тишина. Он, должно быть, прижался к старому, потрепанному плюшевому мишке, своему единственному утешению. Он сидит там, один-одинёшенек, брошенный, пока его родная мать неизвестно чем занята, отключив телефон и игнорируя элементарные обязанности.

Как можно быть настолько безответственной? Эта мысль была как раскалённая игла в сердце. Слёзы подступили к горлу, обжигая его, но я усилием воли загнала их обратно. Я не имею права сейчас плакать. Сейчас не время для слабости, сейчас время для действия и возмездия.

Я мысленно, горячо благодарила ту милую женщину-воспитательницу, которая проявила не просто профессионализм, а настоящую человечность. Она осталась с Кириллом после окончания рабочего дня, не побоялась последствий, нашла мой старый номер в стопке экстренных контактов и позвонила. Она стала единственным ангелом-хранителем Кирюши в этот страшный вечер. Бедный Кирюша. Он, наверное, думает, что его бросили все.

Я достала телефон, палец завис над контактом Димы. Звонить ему? У меня не было никакого, ни малейшего желания. Моё отвращение к нему за последнюю неделю только росло, превратившись в огромный, колючий ком.

Всё началось с прихода свекрови. Неделю назад она вернулась домой очень задумчивая, поникшая, с выражением глубокого разочарования на лице, которое, казалось, никогда не покинет её. Я спросила, что случилось, но она только отмахнулась, не сказав ни слова, словно не в силах была произнести это вслух.

А на следующий день, после бессонной ночи, она задала мне тот самый, один-единственный, вопрос, который стал точкой невозврата, разбив вдребезги остатки моего доверия к Диме:

«Лена, ты изменяла Диме в браке?»

Я стояла как громом поражённая. Мир поплыл перед глазами. Что он там наговорил матери? Какие мерзкие, лживые сказки рассказал, чтобы обелить себя, чтобы свалить всю вину за своё предательство на меня? Внутри всё сжалось от обиды, дикой, невыносимой несправедливости и боли. Я посмотрела свекрови прямо в глаза, чтобы она увидела чистую правду:

«Нет. Я никогда, ни единого раза не изменяла ему.»

Свекровь увидела мою искренность, ту боль и праведный гнев в моих глазах. Она долго извинялась за свой вопрос, за то, что вообще могла подумать такое, но подробностей их разговора с Димой так и не раскрыла. Сказала только одно: «Нам нужен хороший адвокат, Лена. Очень хороший».

С того дня меня не покидало это липкое, неприятное предчувствие. Оно поселилось в груди, как холодная, вязкая масса, медленно, но верно отравляющая все мои мысли. Чтобы избавиться от него, я позвонила Вячеславу. Рассказала всё, от начала до конца, без прикрас и слёз. К моему невероятному облегчению, Вячеслав не просто согласился дать консультацию, а лично взялся за процесс нашего развода, став моим защитником в этой грязной войне.

За эту неделю мы видимся почти каждый день, обсуждаем стратегию, собираем документы, раскладывая нашу разрушенную семейную жизнь по юридическим полочкам. Он живёт недалеко, что очень удобно. Мы говорим не только о разводе, но и просто гуляем с детьми — с Соней и его сыном, стараясь отвлечься от тяжёлых, изматывающих мыслей. Инесса Никитична была поражена. Она знала, что Вячеслав — очень дорогой юрист, один из лучших в регионе, и в нашем материальном положении мы бы не смогли оплатить его услуги. Но Слава твёрдо, категорически отказался от денег. Мне иногда становится невыносимо стыдно, ведь это его высокооплачиваемый труд и работа, но он смотрит на меня с такой нежностью и сочувствием, что я не нахожу в себе сил спорить.

А Дима? После той нашей последней встречи — ни звонка, ни сообщения. Этот «недоотец» ни разу не поинтересовался жизнью нашей дочери, даже не спросил, как она, здорова ли. Во мне сейчас кипит не просто злость, а жгучая, испепеляющая обида за Соню.

И пока я сжимаю челюсти от злости, Вика, ничуть не стесняясь, публикует в соцсетях фотографии, где они втроём — Дима, она и Кирилл — проводят время вместе, как счастливая, дружная семья. Значит, о сыне своей пассии он не забывает, принимает участие в воспитании, играет роль заботливого «отчима», а о родной дочери, своей кровиночке — забыл, вычеркнул из жизни. Это не просто обидно, это больно до физической тошноты. Этого я ему не прощу никогда.

Своей матери я не звонила. Благодаря её длинному языку и тяге к драме, все наши знакомые и бывшие коллеги уже в курсе нашего «социального положения». Каждый копается в этом грязном белье, перемывая мне кости. Пусть лучше думают, что я сбежала, чем знают истинную картину нашего позора.

Я словно выпадаю из реальности. Три часа пути пролетают в мрачной, давящей тишине. Мы въезжаем в теперь чужой, но знакомый до боли город. Город, где когда-то была моя жизнь, мой дом, моё счастье.

— Остановитесь здесь. Подождите, пожалуйста, — говорю я водителю, когда мы подъезжаем к центральной улице.

Водитель кивает, глушит мотор, откидывается назад, давая понять, что он никуда не спешит. В его усталом взгляде мелькает сочувствие, или, может быть, я просто хочу его увидеть.

Я выхожу и иду к знакомому зданию детского сада. Дверь приоткрыта. Сердце сжимается до невыносимой боли, когда я вижу своего племянника. Он сидит на маленьком стульчике, прислонившись к стене, и смотрит в одну точку, словно маленький истукан, не в силах пошевелиться от горя.

— Кирюша… — шепчу я, и мой голос звенит в тишине пустой группы, как разбитое стекло.

Кирилл вздрагивает, поднимает заплаканные глаза, в которых светится неверие. Мы не виделись так долго. Он думал, что я исчезла навсегда.

— Тётя! — он подрывается со стула и бежит ко мне, впиваясь в меня маленькими ручками, как утопающий в спасательный круг. Я прижимаю его к себе, вдыхая его нежный, детский запах, и чувствую, как моё плечо немедленно намокает от его слёз. «Всё хорошо, мой хороший. Тётя приехала. Тётя здесь,» — шепчу я, целуя его в макушку.

Я поворачиваюсь к воспитательнице. Она выглядит измученной, но сдержанной, с печатью благородной усталости на лице.

— Вы, пожалуйста, скажите Виктории, чтобы она перестала сбрасывать мои звонки, — её голос строг, но срывается от напряжения. — Кирилл очень расстроен, что его не забрали вовремя. Это недопустимо! Нам с нянечкой пришлось звонить всем.

Я киваю, извиняюсь в десятый раз, чувствуя, как жгучий стыд обжигает щёки. Мне стыдно за её безответственность, за этот вселенский позор.

Мы выходим, садимся в такси и направляемся к Вике. У меня внутри кипит такой всплеск ярости, что руки дрожат, а перед глазами всё темнеет. Я не просто зла — я в бешенстве. Это неконтролируемый, животный гнев.

Доезжаем быстро. Поднимаемся на нужный этаж. Я стою перед дверью, в которой Кирюша должен был бы быть в безопасности. Звоню. Тишина. Никто не открывает. Я звоню ещё раз, долго и настойчиво.

— Да что ж это такое! — невольно вырывается у меня. Кулаки сжимаются так сильно, что ногти впиваются в ладони.

— Ленок, ты ли это? — раздаётся позади тихий, заговорщицкий голос соседки. Тётя Наташа.

— Здравствуйте, тёть Наташ. А Вику вы не видели?

— Ну так… наверное, с мужем твоим. — Соседка смущается, прячет глаза. В её взгляде читается смесь жалости и нескрываемого любопытства.

Стыдно втройне. Моя жизнь превратилась в открытый цирк, в срам, который обсуждают в подъездах, на лавочках и в очередях. Я сжимаю челюсть до боли. Как же хорошо, что я уехала из этого города, от этого позора, к свекрови, которая, по крайней мере, на моей стороне.

— Тёть Наташ, а не могли бы вы на пару часов Кирилла к себе забрать? Я скоро вернусь.

Кирюша недовольно хнычет, испугавшись, что его снова оставят. Но тётя Наташа — золотой человек — быстро его отвлекает, говоря, что у неё дома есть планшет, где можно посмотреть самые новые мультики про роботов. Я благодарю её и, не дожидаясь лифта, мчусь вниз по лестнице, перепрыгивая через ступеньки.

Сажусь обратно в такси и называю адрес нашей, ещё пока нашей, с Димой квартиры. Меня даже не волнует, сколько денег я должна. Это уже не имеет значения. У меня есть более важные дела, чем думать о финансах.

Подъезжаем к нашему району. Я поднимаю голову. В наших окнах, на пятом этаже, горит свет. Зловещий, жёлтый свет предательства.

— Вас ждать? — спрашивает водитель, заметив мой решительный, почти безумный взгляд.

— Да, спасибо вам за терпение и молчание.

— Не проблема. Деньги хорошие получу, могу и подождать.

Поднимаюсь на наш этаж. Ключей у меня нет, я давно их отдала. Нажимаю на звонок. Через пару секунд слышу шаги, дверь открывается.

— Ну наконец-то, почему задержива… — голос Димы обрывается, словно перерезанный ножом, когда он видит меня, стоящую на пороге.

Не ожидал, милый?

Я смотрю на него. Он стоит в одних шортах, растрёпанный, с довольной, но тут же испуганной физиономией. Видимо, устроили романтический, семейный вечер. На лбу у него выступила испарина.

— Милый, неси сюда вино, — доносится из глубины квартиры томный, сытый голос Вики.

— Ты… что ты тут делаешь? — шипит Дима, понижая голос до хриплого шёпота, пытаясь загородить мне проход.

В этот момент внутри меня что-то окончательно обрывается. Я вижу перед глазами не его, а Сонечку, которая мирно спит, и Кирюшу, плачущего в пустом саду. Их невинные, брошенные детские лица. Это становится спусковым крючком для моей ярости. Моё терпение лопнуло. Я больше не милая, тихая Лена.

Я толкаю Диму в плечо, в грудь — это движение застаёт его врасплох, заставляя отшатнуться. И быстро, целенаправленно иду в нашу спальню. В комнате играет какая-то сопливая, приторная мелодия. На маленьком столике — закуски и шампанское в ведёрке со льдом. Вика сидит в кресле, одетая в моё, чёрт возьми, нижнее бельё и мой прозрачный халат. Увидев меня, она подрывается, её глаза расширяются от шока.

— Какого хрена ты здесь? Как ты вошла⁈

Я смотрю на неё, на эту дрянь, которая не постеснялась надеть мои вещи, вторглась в мой дом, в мою жизнь. Какая же она всё-таки мерзкая змея!

Подхожу к ней вплотную и со всей силы, что накопилась во мне, бью её по лицу. Звук удара отдаётся в ушах.

— Это тебе за меня! — шиплю я, наклонившись к её лицу, чтобы она почувствовала моё дыхание.

Вика отшатывается, в глазах у неё немой шок. Она прикладывает ладонь к краснеющей щеке. Не ожидала? Конечно, ведь я — Лена, папина дочка, милая, нежная, неконфликтная. Но они забыли, что во мне ещё что-то есть и от нашей матери. Я не буду молчать и плакать.

— А это тебе за Кирилла, дрянь! — рычу я, и в следующую секунду кидаюсь на неё, хватая за волосы. Мои пальцы впиваются в её тёмные пряди.

Вика визжит, пытаясь отбиться, как испуганная кошка. Дима, наконец, вбегает в комнату, но застывает на месте, словно парализованный, с открытым ртом. Он не может поверить в то, что видит.

— Отпусти! Пусти, мне больно! — кричит она, пытаясь вырваться, но я держу крепко.

— Больно? Я только начала! Как ты посмела бросить ребёнка? Как ты могла? Почему я, Я, должна ехать за твоим сыном в другой город в садик, пока ты скачешь на хере моего мужа⁈

Я тяну её за волосы, таща к выходу. Моя ярость даёт мне невероятную, животную силу. К моему изумлению, Дима даже не пытается помочь своей «любимой». Напротив, он молча плетётся за нами, пока я с трудом выталкиваю эту заразу из квартиры и со всей силы захлопываю дверь перед её носом. Грохот разносится по всему подъезду.

Я тяжело дышу, вся дрожу. Поворачиваюсь к Диме, сжимая кулаки. За дверью Вика вопит, стучит в дверь и сыплет угрозами. Но мне абсолютно всё равно. Пусть идёт домой в чём мать родила — точнее, в моём нижнем белье и моём прозрачном халате. Это её проблема, не моя.

— В смысле, Кирилл был в садике? — спрашивает Дима. Его глаза наконец находят мои. В них нет ни злости, ни испуга — только немое, тупое непонимание.

Медленно, глубоко выдыхаю. Что ж, Дима. Теперь твоя очередь, милый. К тебе у меня накопилось ещё больше вопросов и претензий. И касаются они только нашего ребёнка.