Глава 17 · Дима

Прошел месяц. Тридцать один день я просыпался в нашей огромной квартире, которая без детского смеха и едва слышного шороха Лениных шагов превратилась в дорогой, вылизанный до блеска склеп. Я пытался убедить себя, что это и есть долгожданная свобода. Свобода от липкой лжи, от предательства, от женщины, которая, как мне казалось, методично и хладнокровно разрушала наше общее будущее.

Но свобода на вкус оказалась горькой и дешевой, как пережженный кофе из автомата на заправке, который я теперь поглощал литрами, лишь бы не провалиться в вязкие, тяжелые раздумья. Раньше Лена варила мне кофе в турке, добавляя щепотку корицы и какую-то свою особую тишину, в которой я отдыхал от бесконечных цифр. Теперь тишина в квартире стала враждебной. Она давила на перепонки, заставляя слышать гул крови в ушах.

В офисе я стал невыносим. Секретарши бледнели и вздрагивали, когда я вызывал их по селектору; топовые менеджеры прятали глаза, изучая носки своих туфель, а отчеты — моя давняя страсть, мой способ упорядочить хаос мира — теперь казались набором бессмысленных, мертвых символов. Мой мозг, привыкший к безупречной логике и многоходовым комбинациям, буксовал. В нем, как заевшая старая пластинка, крутился один и тот же вопрос: почему, если я победил и выставил «предательницу» за дверь, я чувствую себя так, будто меня самого со всей силы швырнули на обочину жизни?

Я зашел в конференц-зал, где меня уже ждали Аркадий и Олег. Оба — волкодавы юриспруденции, люди, которым я платил огромные деньги за то, чтобы они выигрывали войны, а не просто заполняли бланки. На полированном столе перед ними лежали пухлые, раздутые от бумаг папки. От одного вида этих документов у меня сводило челюсти.

— Присаживайтесь, Димитрий Алексеевич, — Аркадий, старший партнер, поправил массивные очки в роговой оправе. Его голос был привычно сухим, но я уловил в нем странную, несвойственную ему вибрацию напряжения. — У нас есть промежуточные результаты по подготовке к основному слушанию. Елена Павловна и её представитель, адвокат Вячеслав Маркин, ведут себя… крайне агрессивно. Для стороны, пойманной на измене, это нетипично.

— В смысле — агрессивно? — я откинулся в кресле, буравя его взглядом. — Они должны зализывать раны и просить о милости, а не нападать. У нас есть видео, Аркадий. У нас есть неоспоримые факты.

Юристы переглянулись. Этот секундный обмен взглядами ударил по моим нервам сильнее, чем любой окрик. Олег, отвечавший за техническую экспертизу, нервно защелкал автоматической ручкой.

— В этом-то и проблема, Димитрий Алексеевич. Маркин подал встречный иск о защите чести и достоинства, но это лишь верхушка айсберга. Главное — он подал ходатайство о проведении комплексной экспертизы не просто файлов, а всего оборудования в вашем доме и серверов отеля. Он официально утверждает, что видео — это не «случайные кадры», а результат профессиональной инсценировки с использованием технологии дипфейка или работы высококлассного дублера.

Я почувствовал, как в груди закипает ярость, смешанная с недоумением.

— Дипфейк? Дублер? Что за дешевый сценарий из шпионского боевика! На видео её одежда, её любимая сумка, её манера поправлять волосы за ухо… Вы сами месяц назад клялись, что экспертиза подтвердит подлинность!

— Мы подтвердили подлинность самого видеофайла, — осторожно поправил Олег, вытирая вспотевшие ладони о брюки. — Файл не подвергался монтажу в редакторе, это прямая запись с камеры. Но Маркин предоставил данные биллинга телефона Елены Павловны. И вот тут у нас начинаются катастрофические расхождения.

Он вытащил из папки распечатку с картами и тайм-кодами, выделенными ядовито-красным маркером. Карта выглядела как план наступления, в котором моя армия уже попала в котел.

— Смотрите. Согласно тайм-коду на видео из отеля, женщина заходит в номер в 19:45. В это же самое время, согласно данным сотовых вышек, телефон вашей супруги находился в радиусе пятисот метров от вашей квартиры. Он был подключен к вашей домашней сети Wi-Fi. Более того, через три минуты после того, как «Лена» на видео заходит в номер, с её реального телефона был совершен исходящий звонок курьеру службы доставки. Запись разговора Маркин уже истребовал у провайдера. На записи — голос Елены Павловны, спокойный, она обсуждает состав каши для Сони.

В кабинете повисла такая тяжелая тишина, что я начал слышать собственное сердцебиение — глухое, неритмичное, как удары молота по старой наковальне.

— Что это значит? — мой голос стал непривычно тихим, почти шепотом.

— Это значит, — Аркадий снял очки и принялся методично протирать их салфеткой, не глядя мне в глаза, — что либо Елена Павловна овладела искусством телепортации, либо в отеле в ту ночь была не она. Кто-то очень тщательно подготовился, Димитрий Алексеевич. Кто-то до мельчайших деталей изучил её гардероб, её расписание, её жесты. Кто-то купил абсолютно идентичную одежду и сумку. И этот «кто-то» очень хотел, чтобы эти записи попали именно к вам в руки в нужный момент.

Я смотрел на красные маркеры на карте, и мне казалось, что это капли моей собственной крови на снегу. Пятнадцать минут разницы. Всего пятнадцать минут, которые превращали мою «непогрешимую мужскую логику» в груду бесполезного мусора. Если она была дома… Если она в тот вечер заказывала еду для нашей дочери, пока я смотрел на её «двойника» и захлебывался от ненависти…

— Есть еще кое-что, — добавил Олег, еще сильнее понизив голос. — Маркин инициировал проверку по линии органов опеки в отношении сестры… то есть, Виктории. Из-за того инцидента в детском саду месяц назад, когда она оставила ребёнка. Он пытается официально доказать в суде, что вы, цитирую, «находитесь под деструктивным влиянием лица, склонного к патологической лжи и пренебрежению родительскими обязанностями». Он бьет по вашей репутации как отца. Он готовит почву для того, чтобы ограничить ваше общение с вашим ребенком.

Я вскочил так резко, что тяжелое кожаное кресло с грохотом отлетело к стене, ударившись о панорамное окно.

— Довольно! — рявкнул я так, что у Олега из рук выпала ручка.

Я подошел к окну и уперся лбом в холодное стекло. Снаружи валил густой снег, засыпая грязный московский асфальт белым саваном, пряча под собой мусор и нечистоты.

— Приостановите всё, — бросил я, не оборачиваясь. — Все иски по разделу имущества, все претензии по опеке. Заморозьте процесс.

— Но Димитрий Алексеевич, мы уже по горло в процессе! — подал голос опешивший Аркадий. — Если мы сейчас дадим заднюю, Маркин нас просто раздавит. В суде он выставит вас тираном и параноиком, который оклеветал верную жену ради того, чтобы привести в дом любовницу! Это будет медийный ад!

— Я сказал: пауза! — я обернулся, и, судя по тому, как побледнел Олег, вид у меня был по-настоящему бешеный. — Я хочу личную встречу с независимым экспертом-криминалистом. Не из ваших связей, не из круга Маркина — моим собственным. Найдите лучшего в стране. Я хочу знать, можно ли подделать походку так, чтобы обмануть мужа с шестилетнем стажем. Я хочу знать до последнего байта, откуда взялись эти файлы на моем облаке. И еще… — я сделал мучительную паузу, чувствуя, как внутри всё сжимается в ледяной комок. — Узнайте всё про этот черный внедорожник, о котором упоминала Лена в день нашего разрыва. Найдите его по камерам города.

Когда юристы, торопливо сгребая бумаги, покинули зал, я остался один. В висках пульсировала мысль, от которой хотелось выть в голос: «Что я наделал? Что я, черт возьми, наделал⁈» Я вспомнил Ленин взгляд в ту последнюю встречу. В нем была не вина, не страх. В нем была такая бесконечная, выжигающая, почти материнская жалость к моей непроходимой тупости, что теперь мне стало по-настоящему страшно.

Я вышел из офиса, проигнорировав дежурные вопросы ассистентки. Мне нужно было увидеть Вику. Но не в моей квартире, где она уже успела расставить свои бесчисленные флаконы с парфюмом и развесить свои яркие вещи, забивая запах Лены. Мне нужно было увидеть её на её территории. Мне нужно было посмотреть ей в глаза без этого приторного, сладкого тумана, которым она окутывала меня весь этот месяц, усыпляя мою бдительность.

Я сел в машину и рванул с парковки, выжимая педаль в пол так, что запели покрышки. Дорога до дома Вики заняла вечность, хотя навигатор упрямо твердил о двадцати минутах. В голове, как в испорченном калейдоскопе, сменялись картинки: цифры биллинга, красные точки на карте, лицо Лены, искаженное невыносимой болью, и сладкая, липкая, всегда идеальная улыбка Вики. Я чувствовал себя так, будто все это время шел по тонкому льду, любуясь его узорами, и вот теперь под моими ногами раздался первый, оглушительный треск бездны.

Я припарковался во дворе её дома, даже не заглушив мотор — просто бросил машину и почти бегом направился к подъезду. В кармане куртки тяжело и неприятно звякнула связка ключей. Вика дала их мне еще две недели назад со словами: «Чтобы ты всегда чувствовал себя здесь как дома, любимый, без стука и звонков». Тогда это казалось трогательным жестом доверия. Сейчас ключи жгли мне бедро через ткань брюк, как раскаленное клеймо.

Я не стал вызывать лифт — мне нужно было физическое изнурение, чтобы унять дрожь в пальцах. Я взлетел на четвертый этаж, перепрыгивая через две ступеньки. Перед массивной дверью я на секунду замер, прислонившись к стене и пытаясь выровнять дыхание. Сердце колотилось где-то в самом горле.

Я аккуратно, почти бесшумно вставил ключ в скважину. Механизм сработал мягко — я всегда следил за тем, чтобы замки в моих квартирах (даже тех, где жили родственники) были идеально смазаны. Приоткрыв тяжелую дверь на пару сантиметров, я уже собирался шагнуть внутрь и позвать Вику, но внезапно оцепенел.

Из глубины квартиры, со стороны кухни, доносились приглушенные голоса. Один принадлежал Вике — он был резкий, капризный, лишенный той патологической нежности, которую она всегда приберегала для меня. Второй голос я узнал мгновенно, и от него по моей спине пробежал ледяной холод, от которого заломило зубы.

Это была Антонина Павловна. Мать Лены. Женщина, которая последние недели ежедневно сокрушалась по телефону о «трагическом падении» своей дочери и буквально благословляла меня на «новое, чистое счастье» с Викой.

Я вошел. Тихо, стараясь не издавать ни звука, скользнул в прихожую и прикрыл за собой дверь, оставшись в густой тени вешалки с тяжелыми зимними пальто. Мои пальцы до боли в суставах впились в дверную ручку.

— … Ты понимаешь, что всё наше здание трещит по швам⁈ — голос Антонины Павловны прорезал тишину кухни, как ржавая пила, вгрызающаяся в дерево.

Я замер, вжавшись спиной в холодную стену. Тень скрыла меня полностью. Сердце в груди совершило болезненный, судорожный кувырок и затихло, словно тоже боялось выдать наше присутствие.

— Дима начал задавать слишком правильные вопросы, — продолжала она, и я отчетливо слышал, как она раздраженно стучит ногтями по кухонному столу. — Он сегодня даже на мой звонок не ответил, хотя раньше перезванивал через минуту, как дрессированный. Ты расслабилась, Вика! Ты слишком рано начала праздновать победу, когда мы еще даже не дошли до финиша!