Глава 18 · Дима

Я стоял в тени прихожей, и мне казалось, что стены квартиры медленно сжимаются, пытаясь раздавить меня. Воздух здесь стал густым, липким, пропитанным запахом чужого торжества и дешевой интриги. Я не двигался, почти не дышал, превратившись в одно сплошное ухо. Каждое слово, долетавшее из кухни под аккомпанемент мерного звяканья чайных ложечек, было как удар скальпелем по живому — без наркоза, с ледяной, расчетливой жестокостью.

— … Ты понимаешь, что всё наше здание трещит по швам⁈ — голос Антонины Павловны, матери Лены, вибрировал от плохо скрываемой ярости. — Дима начал задавать вопросы. Он сегодня даже на звонок мой не ответил, хотя раньше всегда перезванивал через минуту, как дрессированный. Ты расслабилась, Вика! Ты слишком рано начала праздновать победу, когда мы еще даже не дошли до финиша!

Я прикрыл глаза. «Дрессированный». Слово хлестнуло по лицу, как мокрая тряпка. Я, человек, который руководит сотнями людей, который выстраивал сложнейшие логистические схемы и считал себя мастером контроля, в их глазах был просто послушным псом на поводке. Это было не просто оскорбление — это было обнуление всей моей личности.

— Ой, мама, не нагнетай, — голос Вики прозвучал лениво, с той самой капризной ноткой, которую я раньше принимал за очаровательную женственность. — Он просто переутомился в офисе. Ну похмурится день-другой, попьет свои «витамины» и отойдет. Он у меня вот здесь, — судя по звуку, она похлопала ладонью по столу, — никуда не денется. Он верит мне больше, чем самому себе. Я создала для него мир, в котором он герой, а Ленка — монстр. Из такого мира не уходят добровольно.

— Верит он тебе… — Антонина Павловна со звоном поставила чашку, и я буквально увидел, как она подается вперед, буравя дочь взглядом. — Дура ты, Виктория! Я же тебе твердила: пока печать в паспорте не стоит, расслабляться нельзя ни на секунду! С мужчинами вроде Димы нельзя играть вполсилы. Тебе нужно было продолжать подмешивать ему этот афродизиак в кофе и еду. Каждый божий день, без перерывов!

В прихожей стало невыносимо душно. Я почувствовал, как к горлу подступает соленая, горькая тошнота. «Подмешивать афродизиак». Мой разум лихорадочно начал перебирать события последних месяцев.

— Чтобы он плыл, Вика! — продолжала теща, понизив голос до змеиного шипения. — Чтобы мозги у него окончательно отключились и всё, что ниже пояса, работало вместо головы! Только так он перестает видеть очевидное. Только так он превращается в управляемого идиота, который не замечает, что происходит под его собственным носом. А теперь он протрезвел. Он начал сопоставлять факты. Ты хоть понимаешь, чем это пахнет? Если он выйдет из-под контроля до того, как перепишет на тебя долю в бизнесе, мы останемся у разбитого корыта!

Я вспомнил тот странный, едва уловимый металлический привкус кофе, который Вика с такой нежной заботой приносила мне в кабинет каждое утро. Вспомнил ту необъяснимую, почти животную тягу к ней, которая накрывала меня мутной волной, заставляя забывать о здравом смысле, о подозрениях, о самой Лене. Я думал, это страсть, вспыхнувшая на пепелище старого брака. Я думал, это «химия» родственных душ. А это была просто химия из аптечного пузырька, методично разрушающая мою способность мыслить критически. Меня дрессировали, ломая мою волю через инстинкты, как подопытное животное.

— Мам, ну сколько можно было его поить этой дрянью? — Вика ответила раздраженно, и в её голосе послышалось такое самодовольство, от которого у меня задрожали колени. — У него от неё давление скакало, он иногда на совещаниях бледный сидел, за сердце хватался. Я же не хочу, чтобы он загнулся раньше времени, нам еще нужно, чтобы он официально признал, что Ленка — невменяемая мать. Я была уверена, что доза уже достаточная, что эффект закрепился на уровне психологии. Он и так влюблён в меня по уши, он смотрит на меня как на спасительницу, которая вытащила его из «ада» с Леной. План сработал идеально, мама! Видео сделало свое дело, он верит каждому пикселю, который мы ему скармливали. Он ненавидит её так сильно, что готов уничтожить сам себя, лишь бы ей было больнее.

— А Кирилл? — резко перебила её мать. — Ты о нем подумала? Маркин уже копает под тебя из-за того случая в саду. Соседка болтает лишнее про то, как ты с ним обращаешься, когда Димы нет рядом.

— Ой, да пусть Лена его забирает! — в голосе Вики прорезалось истинное, ледяное безразличие, от которого у меня волосы встали дыбом. — Мне даже легче. Он вечно ныл, вечно требовал внимания, вечно мешал. Он был просто декорацией, мам. Нужна же была картинка «идеальной, заботливой матери», чтобы Дима окончательно поверил, какая я замечательная в отличие от его «гулящей» жены. Мне даже льстило, как он перед малым расстилался. Покупал игрушки, возил в парк… Я смотрела на это и смеялась про себя. Родную дочь вычеркнул из жизни, за месяц ни разу не спросил, как там Соня, а моему Кирюше сопли вытирал, лишь бы мне угодить.

Я почувствовал, как по лицу пополз холодный пот. Каждое её слово было как признание в убийстве моей души. Моя дочь… Моя маленькая Соня. Пока я играл в благородного отца для чужого ребенка, который был всего лишь инструментом в руках этой женщины, моя родная кровь засыпала без меня. Я сам, своими руками, вырывал Соню из своей жизни, наслаждаясь той фальшивой, глянцевой картинкой, которую мне расчетливо скармливала Вика.

— Я специально эти фото в соцсети выставляла, — Вика сладко потянулась, я услышал характерный шорох её шелкового халата. — Где мы втроем в парке, такие счастливые, такие любящие. Дима такой гордый на них… Ты бы знала, какое это было удовольствие — знать, что Ленка сидит в своей дыре, видит это и захлебывается от собственного бессилия и унижения. Видеть, как её муж заменяет её дочь моим сыном — это была лучшая часть плана. Самая сладкая месть за все её «правильные» советы и это вечное превосходство в глазах. Теперь она никто. А я — без пяти минут хозяйка его жизни.

Я стоял в темноте, и внутри меня что-то окончательно, с хрустом, переломилось. Та дикая, первобытная ярость, которую я испытывал к Лене всё это время, теперь сменилась ледяной, звенящей пустотой. Я смотрел на светлую полосу под кухонной дверью и чувствовал только одно — безграничную, удушающую брезгливость. К Вике. К её матери. И больше всего — к самому себе.

Я был инструментом. Глупым, ослепленным, накачанным химией инструментом в руках двух женщин, которые обсуждали мой бизнес, мою семью и мою жизнь как добычу на разделочном столе. Я был уверен, что я — охотник, а оказался загнанным кабаном, которого уже начали обдирать, пока он еще дышит.

— Завтра за завтраком я снова заварю ему «правильный» кофе, — подытожила Вика, и я услышал, как она встает, направляясь к раковине. — Немного увеличим дозу, и он снова станет шелковым. Еще неделя — и он подпишет любые бумаги. Главное — убедить его, что Ленка готовит иск об алиментах, это его окончательно взбесит.

Я больше не мог это слушать. Мне физически не хватало кислорода. Я медленно, стараясь не издать ни единого звука, попятился к выходу. Мои пальцы, еще недавно уверенно державшие штурвал огромной компании, теперь нащупывали дверную ручку как в бреду.

Я вышел на лестничную клетку и закрыл дверь так осторожно, будто за ней спал не монстр, а целая свора голодных псов. Спустившись на один пролет, я прислонился затылком к холодному бетону стены. Тело начало бить крупной, неуправляемой дрожью. В голове пульсировало только одно: «Дублерша… афродизиак… месть… Соня…»

Я был идиотом. Но теперь я был прозревшим идиотом. И это делало меня по-настоящему опасным.

Я почти вывалился из подъезда, жадно хватая ртом колючий воздух. Легкие горели, будто я только что выбрался из эпицентра пожара. Внутри всё клокотало — дикая, первобытная ярость требовала вернуться, ворваться на эту стерильную кухню и просто физически стереть этих двух женщин с лица земли. Остановило только одно: если я сделаю это сейчас, если поддамся этому зверю внутри, я окончательно потеряю право даже смотреть в сторону Лены. Я стану тем самым монстром, которого они из меня лепили.

О наказании для Вики и её матери я подумаю позже. Я уничтожу их методично, юридически и финансово, так, чтобы от их планов не осталось даже пепла. Но сейчас… сейчас в грудной клетке будто взорвалась граната. Вина зашкаливала. Я предал не просто жену, я предал свою кровь. Свою Соню.

Я сел в машину, и руки на руле задрожали так, что я не сразу попал ключом в зажигание. «К матери. Мне нужно к матери», — пульсировало в висках. Но ехать с пустыми руками было невыносимо. Я понимал, что никакие куклы и платья не сотрут месяц моего отсутствия, и моего безразличия, но это был единственный способ хоть как-то материализовать свое раскаяние, которое жгло меня изнутри.

В огромном торговом центре, залитом искусственным светом и предновогодней суетой, я вел себя как безумный. Я метался между рядами, сметая с полок всё, что попадалось под руку: огромного, в человеческий рост, плюшевого медведя, сложные наборы развивающих игрушек, крошечные платьица из тончайшего кружева, которые казались мне невесомыми и пугающе хрупкими в моих огромных ладонях. Я не смотрел на ценники. Я пытался купить себе прощение, хотя холодный остаток рассудка шептал — оно не продается в отделе детских товаров. Пакеты множились, они резали пальцы, но я почти не чувствовал боли.

Выходя из магазина с охапкой коробок, я едва не сшиб мужчину.

— Заславский? Дима, ты ли это?

Я поднял глаза. Передо мной стоял Юра — мой старый знакомый по яхт-клубу. Три года назад мы вместе обсуждали поставки оборудования, и тогда он казался мне типичным «акулой» бизнеса — жесткий, расчетливый, думающий только о прибыли. Но сейчас он выглядел иначе — как-то по-новому остепенившимся, спокойным, с мягким светом в глазах, которого я раньше за ним не замечал.

— Юра, привет. Извини, закрутился, — я попытался выдавить улыбку, но кожа на лице будто окаменела.

— Ого, сколько добра! Для дочки? Слушай, я как раз в кафе на первом этаже присел кофе выпить, пока жена по магазинам бегает. Пойдем, посидим пять минут? Сто лет не общались.

Мне хотелось сбежать, скрыться, провалиться сквозь землю, но ноги сами понесли меня за ним. Нам нужно было приземлиться, чтобы я окончательно не сошел с ума от собственных мыслей. Мы сели за угловой столик. Юра заказал эспрессо, я просто чай, к которому даже не прикоснулся. Мы начали разговаривать на какие-то дежурные бытовые темы. Когда вопрос коснулся детей, Юра вытащил телефон и с нескрываемой гордостью стал показывать фото своей дочки.

— Смотри, какая у меня Лера выросла! Два года уже стрекозе.

Он начал листать фотографии, и его лицо преобразилось. В глазах появилось такое искреннее, светящееся тепло, что мне стало физически больно на него смотреть. Каждое фото было наполнено жизнью, которой я себя лишил.

— Помню, как в первый раз её на руки взял в роддоме, — Юра улыбнулся, глядя на экран. — Знаешь, я же до этого детей вообще не понимал. Думал — шум, крики, проблемы, вечный подрыв графика. А тут вынесли этот крошечный сверток… она на меня глянула своими синими глазищами, такими серьезными, будто всё про меня уже знала, и я пропал. Сразу понял: всё, что я делал до этого — шелуха. Вот оно, настоящее. Я ведь первые месяцы её сам купал, представляешь? Катя боялась, мол, вдруг уроню, а я её в ванночку опущу, придерживаю за затылок… она ножками плещет, смеется, брызги во все стороны. Этот запах детского шампуня, присыпки и теплой воды — я его до конца жизни не забуду. Это был единственный момент в сутках, когда я чувствовал себя по-настоящему живым.

Я молчал, сжимая в руках чашку так сильно, что костяшки пальцев побелели. Каждое его слово прошивало меня насквозь, как электрический ток.

— А зубки? — продолжал Юра, не замечая моей смертельной бледности. — Дим, это же целая спецоперация была! Когда первый резец лез, мы три ночи не спали. Я её по комнате на руках носил, колыбельные вспоминал, которые мне мать в детстве пела. Хрипел что-то под нос, лишь бы она успокоилась. И знаешь, такая нежность накрывала, когда она наконец на моем плече затихала, уткнувшись мокрым носом в шею. Я тогда чувствовал себя самым сильным человеком в мире — потому что я её единственная защита. Сейчас вот на четырехколесном велосипеде учимся кататься. Она педали крутит, щеки раздувает, старается так, что язык высовывает! Упала вчера, коленку ободрала — реву было на весь парк… Я её поднял, подул, «волшебный» пластырь наклеил. Она сквозь слезы улыбнулась: «Папа, ты мой герой». И всё, Дим. В этот момент ты понимаешь, что за эту улыбку ты любую империю сожжешь и не поморщишься. Никакие контракты этого не стоят.

Я слушал его с замиранием сердца, и с каждым его предложением внутри меня проворачивался ржавый, зазубренный нож. Обида на самого себя росла, превращаясь в удушающую петлю. Юра помнил цвет первой распашонки своей дочери. Он помнил вкус её слез на своей щеке. Он был там, в самой гуще её маленькой, но такой огромной жизни.

А я? Я с ужасом осознал, что за восемь месяцев жизни Сони я ни разу — ни одного чертового раза! — не купал её. Я не вставал к ней ночью, когда она заходилась в плаче, потому что мне нужно было «выспаться перед важным тендером», и я требовал, чтобы Лена унесла ребенка в другую комнату. Я раздражался, если она капризничала, и поскорее уходил из дома, прикрываясь делами. Я не помнил, когда она впервые осознанно улыбнулась именно мне, а не просто пространству вокруг. Я пропустил всё. Я променял эти бесценные секунды на совещания, графики и… на Вику с её проклятыми каплями.

Всё это время я думал только о своем комфорте. О том, чтобы дома было тихо, чтобы жена всегда была «в форме», улыбчивая и готовая меня выслушать, чтобы быт не мешал моему «великому» восхождению. Я был не отцом. Я был постояльцем в дорогом пятизвездочном отеле под названием «Семья», который регулярно платил по счетам и требовал безупречного обслуживания.

Стало по-настоящему не по себе. Холодный липкий пот прошиб спину. Я посмотрел на свои пакеты — гора яркого пластика, дорогого текстиля и плюша. Каким же ничтожным и жалким я сейчас себе казался. Я пытался заменить свое участие в её жизни этими коробками. Я пытался откупиться от собственного ребенка за месяцы предательства и безразличия. Но игрушка не скажет «папа, ты мой герой». Игрушка не пахнет детским шампунем и доверием.

— Юр, извини, мне пора, — я резко встал, почти опрокинув стул и перебив его рассказ про то, как Лера смешно выговаривает слово «яблоко».

— Да, конечно, — он удивленно поднял брови, заметив мой безумный, загнанный взгляд. — Всё нормально? Ты какой-то серый, Димыч. Лица на тебе нет, будто привидение увидел.

— Всё паршиво, Юр. Очень паршиво. Я только сейчас понял, что я — полный банкрот. Не в бизнесе, а в жизни. Я всё проиграл, понимаешь? Всё.

Я почти бегом направился к выходу, игнорируя недоуменные взгляды посетителей кафе. Теперь я точно знал, что подарки — это пыль. Это дешевая декорация, призванная скрыть пустоту в моей душе. Я ехал к матери не как «хозяин положения», не как «жертва обмана» и уж точно не как «великий бизнесмен», снизошедший до визита. Я ехал туда как человек, который фактически не присутствовал при рождении и первых месяцах жизни собственного ребенка, будучи физически в той же комнате.

Подъезжая к дому матери, я долго сидел в машине, глядя на горящие окна второго этажа. Там, за этими занавесками, была Лена — женщина, которую я оклеветал, предал и растоптал её достоинство ради иллюзии. Там была Соня — маленькое существо, которое я почти не знал и которое имело полное право меня не узнавать. И там был мой единственный, последний шанс в этой жизни — попробовать собрать по кусочкам осколки того, что я так методично и самодовольно крушил последний год. Я знал одно: этот разговор не будет легким. И я его заслужил.