Глава 19 · Дима

Я заглушил мотор у забора материнского дома, но еще долго не мог заставить себя выйти из машины. В свете фар кружились крупные хлопья декабрьского снега, засыпая лобовое стекло, будто пытаясь спрятать меня от этого мира. Я смотрел на свои руки, лежащие на руле, и они казались мне чужими, покрытыми невидимой грязью. Этими руками я обнимал Вику, пока мой разум тонул в «правильном» кофе; этими же руками я подписывал документы, лишающие Лену средств к существованию и крыши над головой.

На заднем сиденье громоздились пакеты из магазина. Гора яркого пластика, мягких игрушек и дорогой одежды. Раньше я свято верил, что чек с большим количеством нулей может исправить любую ошибку, загладить любую обиду. Теперь, глядя на огромного плюшевого медведя, занимающего половину салона, я чувствовал только подступающую к горлу тошноту. Это было похоже на попытку заклеить смертельную рану ярким детским пластырем. Глупо, жалко и безнадежно.

Я вышел, подхватил столько пакетов, сколько смог унести, и побрел к калитке. Снег скрипел под ногами, как сухой пергамент, на котором записывались мои грехи. Каждый шаг давался с трудом, будто я шел против ураганного ветра.

Мать открыла дверь еще до того, как я коснулся звонка. Она стояла в ореоле желтого света прихожей, прямая, как струна, в своей неизменной темной шали. Её лицо, обычно мудрое и всепрощающее, сейчас казалось высеченным из холодного серого камня.

— Пришел, — не вопрос, а констатация факта. Голос сухой, лишенный привычного материнского тепла.

— Мам… мне нужно войти, — я едва узнал собственный голос, он был надтреснутым и хриплым, как после долгого крика.

Она молча отступила, пропуская меня. Я вошел, заваливая прихожую пакетами с логотипами дорогих брендов. В доме пахло корицей, хвоей и детской присыпкой — запахи, которые раньше ассоциировались у меня с безусловным уютом, а теперь жгли ноздри, напоминая о том, что я предал.

— Где Соня? Где Лена? — я оглянулся, надеясь увидеть хотя бы тень жены, услышать детский лепет.

— Их здесь нет, Дима. И убери это, — она кивнула на гору пакетов, и в её голосе прорезалось презрение. — Соня еще слишком мала, чтобы оценивать твою вину в денежном эквиваленте. Ей нужен был отец, а не спонсор. Ты опоздал с подарками на целую жизнь.

Я рухнул на банкетку, обхватив голову руками. Скрывать больше не было смысла, притворяться сильным — тем более.

— Мам, я был у Вики. Я подслушал её разговор с Антониной Павловной. Они… они подмешивали мне что-то в кофе. Месяцами. Чтобы я не соображал, чтобы я «плыл». Видео — это постановка. Дублерша в Лениной одежде. Это всё был план, понимаешь? С самого начала. С того момента, как Лена ушла в декрет. Они методично уничтожали мою жизнь, а я… я был как в тумане.

Я ожидал, что мать ахнет. Что она бросится ко мне, начнет причитать и жалеть своего «обманутого мальчика». Но в доме воцарилась тяжелая, звенящая тишина. Инесса Никитична медленно прошла к кухонному столу и села, указав мне на стул напротив.

— Капли, — повторила она тихо, и в её глазах мелькнул первобытный шок, смешанный с омерзением. — Боже мой, Дима… Твоя собственная теща и родная сестра твоей жены опаивали тебя как скотину, чтобы распоряжаться твоими деньгами. Какое моральное убожество…

Она на мгновение закрыла глаза, и я увидел, как дрогнули её губы. Она была в ужасе от того, в какую грязь вляпалась её семья. Но когда она снова открыла глаза, в них не было жалости. Только строгий, карающий свет истины.

— Ты думаешь, это тебя оправдывает? — её голос окреп, стал стальным. — Да, они преступницы. Да, это подло и мерзко. Но капли не шептали тебе на ухо слова ненависти, когда ты кричал на Лену. Капли не заставляли тебя верить, что мать твоего ребенка способна на измену и жестокость. Химия лишь ослабила твою волю, Дима, но внутри всё равно был ты. Твой эгоизм, твоя гордыня, твоё вечное нежелание слышать никого, кроме себя. Ты сам открыл эту дверь, а они просто в неё вошли. Ты хотел видеть в Лене врага, потому что так было проще оправдать свою холодность.

— Мам, я не знал… — начал было я, но она ударила ладонью по столу, заставив меня вздрогнуть.

— Ты не хотел знать! Тебе было удобно! Виктория пела тебе дифирамбы, заглядывала в рот, а Лена просила помочь с пеленками и жаловалась на усталость. Ты выбрал легкий путь, Дима. Ты предал женщину, которая подарила тебе ребенка, ради куклы, которая тебя просто дрессировала. И самое страшное — ты забыл про Соню. За весь месяц ты ни разу — слышишь, ни разу! — не спросил меня правду о её здоровье. Тебе было плевать, пока рядом была Вика с её фальшивой «заботой».

Она встала и подошла ко мне. Я почувствовал её руку на своем плече. Хватка была крепкой, почти болезненной.

— Мне больно смотреть на тебя. Ты мой сын, и я люблю тебя, но сейчас я разочарована в тебе так, как не была разочарована никогда в жизни. Ты разрушил то, что люди строят десятилетиями, ради мимолетного дурмана. И теперь ты пришел сюда с игрушками? Думаешь, Соня узнает тебя?

Я чувствовал, как внутри всё выгорает до пепла. Каждое её слово было правдой, которую я так долго гнал от себя.

— Где они, мам? Я должен их увидеть. Я должен всё объяснить Лене. Умоляю.

Инесса Никитична вздохнула, и в этом вздохе было столько усталости, что мне стало по-настоящему страшно.

— Они у Вячеслава Маркина. Лена поехала к нему с детьми. У них сегодня совещание — Слава нашел способ доказать твою клевету и подлог документов. Он делает для неё то, что должен был делать ты — защищает.

Маркин. Это имя полоснуло по нервам, как ржавое лезвие. Ревность, дикая, необузданная, поднялась со дна души едкой пеной.

— У Маркина? В его доме? — я вскочил, сжимая кулаки так, что затрещали суставы. — Какого черта она делает у него с детьми в такое время⁈ Она всё еще моя жена!

— Твоя жена? — мать горько и почти издевательски усмехнулась. — Ты сам вышвырнул её из жизни, Дима. Ты лишил её дома. А Слава… Слава смотрит на неё так, как ты не смотрел даже в день свадьбы. Он заботится о Соне как о родной дочери. Он помогает ей с Кириллом, которого ты, к слову, бросил на произвол судьбы вместе с его обезумевшей матерью. Если Лена решит остаться там — я не вправе её осуждать. Она заслужила немного покоя.

— Я не позволю! — я рыкнул, чувствуя, как кровь приливает к лицу, застилая глаза красной пеленой. — Дай мне адрес. Мам, дай адрес, сейчас же!

— Сядь и успокойся! — прикрикнула она, и в её голосе снова появилась та властность, перед которой я пасовал в детстве. — Ты хочешь приехать туда и устроить очередной безобразный скандал? Напугать детей? Хочешь окончательно доказать Лене, что ты неуравновешенный тиран, от которого нужно бежать без оглядки?

Я заставил себя сесть, хотя всё тело вибрировало от напряжения, как натянутая струна.

— Я не буду скандалить. Клянусь. Я просто хочу поговорить. Я должен увидеть Соню. Пожалуйста, мама. Если ты меня хоть немного любишь — дай мне шанс хотя бы извиниться.

Она долго смотрела на меня, изучая мое лицо, будто искала в нем черты того сына, которым она когда-то гордилась. В её взгляде боролись материнская любовь, жаждущая дать ребенку шанс на искупление, и горькая справедливость по отношению к невинно пострадавшей Лене. Наконец, она достала телефон и быстро набрала адрес в сообщении.

— «Опушка», 14. Это закрытый дачный поселок за городом, — мать тяжело вздохнула, глядя, как я лихорадочно вбиваю адрес в навигатор. — Слава увез их туда сегодня утром. Сказал, что Лене нужно прийти в себя в тишине, вдали от города и сплетен. Дима… — она поймала меня за рукав, когда я уже развернулся к выходу. — Если ты приедешь туда разрушать и требовать — не возвращайся. Я не шучу. Это твой последний шанс остаться человеком.

Я ничего не ответил. Просто вылетел в морозную ночь, едва не сорвав дверь с петель.

Дорога за город казалась бесконечной черной лентой, уходящей в никуда. Фары выхватывали из тьмы заснеженные сосны, которые смыкались над трассой, как своды мрачного готического собора. Я гнал, игнорируя гололед и предупреждающие знаки. В голове пульсировало, выжигая остатки разума: «На даче. С ним». Эта картина жгла воображение. Дача — это не городская квартира. Это замкнутое пространство, тепло камина, уединение и… он. Мужчина, который оказался благороднее и надежнее меня.

Ревность была уродливой, она пахла дешевой медью. Она шептала мне, что Маркин специально увез её подальше, воспользовался её уязвимостью, чтобы окончательно сделать «своей». Я понимал, насколько эти мысли ничтожны и гадки на фоне того, что я сам совершил, но не мог их остановить.

Поселок «Опушка» встретил меня высокими коваными воротами и строгим охранником. После долгой проверки фамилии шлагбаум нехотя пополз вверх. Дом Славы стоял на самом краю леса — массивный, из темного бруса, с огромными панорамными окнами, в которых дрожал свет. Я заглушил мотор и на мгновение замер, боясь нарушить эту тишину. Воздух здесь был кристально чистым и колючим.

Я подошел к дому со стороны сада, утопая в глубоком снегу. Низкие подоконники позволяли видеть всё, что происходило внутри, и я замер, не в силах пошевелиться, прижавшись лбом к холодному стеклу.

В гостиной, залитой мягким янтарным светом, царил такой уют, от которого у меня перехватило дыхание. На ковре, прямо перед мерцающим пламенем камина, сидели двое мальчишек — Кирилл и сын Славы, Илья. Они о чем-то сосредоточенно спорили, выстраивая сложную конструкцию из лего. Кирилл впервые на моей памяти не сжимался и не оглядывался по сторонам в ожидании окрика. Он был дома. Он был в безопасности.

Чуть дальше, в глубоком кожаном кресле, сидела Лена. Она выглядела изможденной, под глазами залегли тени, но в её позе была какая-то новая, спокойная грация. На её плечи был накинут мужской кардиган — явно Славин, он был ей велик. Она что-то негромко говорила, глядя на Маркина, который стоял рядом с бокалом воды.

Но удар, окончательно выбивший воздух из моих легких, пришел с другой стороны. На руках у Славы сидела Соня. Моя дочь. Она упиралась маленькими ножками в его бедра и сосредоточенно нанизывала кольцо на деревянную пирамидку, которую Маркин терпеливо держал перед ней. Когда колечко со стуком встало на место, Слава негромко рассмеялся и нежно коснулся своим носом её крошечного носика. Соня радостно взвизгнула, засучив ножками, а Лена, глядя на них, улыбнулась той самой светлой, открытой улыбкой, которую я не видел уже целую вечность.

Это была идеальная картина. Семья, в которой не было лишних слов, не было предательства, не было страха. И в которой не было меня. Я стоял в ледяной темноте за стеклом, как изгнанный призрак, глядя на то, как чужой мужчина занимает мое место, держит моего ребенка и получает любовь моей жены.

В этот момент я почувствовал, что внутри что-то окончательно оборвалось. Капли Вики, интриги Антонины, видео, ложь — всё это отступило перед простым и страшным фактом: я сам, своими руками, подарил им это счастье, когда вышвырнул Лену за дверь.

Я не выдержал. Ярость, смешанная с невыносимой, раздирающей болью, толкнула меня к крыльцу. Я рванул на себя тяжелую дверь и нажал на звонок. Звук этот прорезал тишину дома, как выстрел в упор.

Через минуту замок щелкнул, и дверь открылась. На пороге стояла Лена. Её улыбка мгновенно погасла, а в глазах застыл такой холод, что я непроизвольно сделал шаг назад.