26

Рабочий день заканчивается незаметно.

Без суеты, без привычного внутреннего толчка — «ещё чуть-чуть», «надо доделать». Я выключаю компьютер вместе со всеми. Встаю. Надеваю пальто.

В холле кто-то прощается, кто-то обсуждает планы на вечер. Выхожу на улицу и впервые за долгое время не чувствую, что убегаю с работы, что нужно еще что-то доделать. Я просто иду куда хочу. А хочу я почему-то в гончарную. Там где тишина и спокойствие, где все четко и понятно.

Там тепло и пахнет глиной. Тихо. Кто-то уже работает за кругом, кто-то моет руки у раковины. Меня узнают, кивают — без вопросов. Я переодеваюсь, закатываю рукава.

Глина холодная, живая. Я кладу её на круг, нажимаю педаль. Круг начинает вращаться, и всё остальное будто отступает. Мысли замолкают. Остаются только руки и движение.

Форма не выходит сразу. Стенка ведёт, край заваливается. Я не раздражаюсь. Просто поправляю. Снова и снова. Медленно. Терпеливо. Все как в жизни, не всегда все идет гладко, но если чуть направить и приложить усилия, то все можно исправить.

Мне не нужно думать. Не нужно решать. Не нужно быть сильной.

Чувствую, как тело расслабляется. Как уходит напряжение из плеч, из шеи. Внутри — тишина. Ровная, настоящая.

Я почти улыбаюсь, глядя на то, что получается. И в этот момент телефон в кармане вибрирует. Даже не сразу понимаю, что это мой. Вытираю руки, беру телефон — и вижу имя.

Ксюша.

Сердце сжимается мгновенно.

Я принимаю вызов.

— Мам… — голос срывается я даже ничего не успеваю ответить. — Мам, я… я не знаю… — слова путаются, дыхание сбивается. — Мне плохо. Очень.

Я закрываю глаза на секунду. В голове целая лавина из того, что могло произойти. Вплоть до вторжения инопланетян.

— Ксюша, — говорю спокойно. — Послушай меня. Что случилось? Где ты сейчас?

— Я… — она всхлипывает, потом резко вдыхает. — Я на остановке… возле школы… нет, у школы по гимнастики… не совсем… — слова путаются. — Мам, я не могу туда идти.

Я смотрю на часы, как раз в это время у Ксюшы должна быть тренировка. Она должна быть где-то рядом.

— Посмотри вокруг, — спокойно говорю я. — Скажи мне, что ты видишь.

Молчание. Потом:

— Аптека… и… и цветочный… — она снова сбивается. — Мам, они… я видела… я просто зашла, а они…

Я не спрашиваю «кто». Не спрашиваю «как». Сейчас это не важно. Я понимаю примерно где находится Ксюша.

— Ксюша, — говорю чётко. — Ты меня слышишь?

— Да… — шёпотом.

— Там, рядом с аптекой, есть кафе. С вывеской, помнишь? — я уже иду к раздевалке, снимаю фартук, одной рукой ищу сумку. — Зайди туда. Сядь за любой столик. Возьми воды или чай, не важно. Я сейчас приеду.

— Мам, — она почти плачет. — Я не знаю, что делать…

— Ничего не делай, — отвечаю мягко. — Просто будь там. Я уже еду.

— Ты точно приедешь? — в её голосе страх, почти детский.

— Конечно, — говорю без колебаний. — Я рядом.

Я сбрасываю вызов и сразу вызываю такси. Не смотрю на цену. Не думаю о времени. Просто жду, пока приложение подтвердит заказ.

Руки всё ещё пахнут глиной, под ногтями грязь. Я вытираю их салфеткой, хватаю пальто и выхожу на улицу. Холодный воздух бьёт в лицо. Такси подъезжает быстро. Я называю адрес и откидываюсь на спинку сиденья, глядя в окно.

Я думаю о Ксюше. О том, какой она была маленькой. О том, как держалась за мою руку. О том, как выросла — резкая, колючая, упрямая. И всё равно — моя.

Что бы ни случилось, она не одна. Я с ней.

Кафе тёплое, почти пустое. За окном мокрый вечер, стекло запотело. Я замечаю Ксюшу сразу.

Она сидит, опустив голову, куртка не снята, волосы растрёпаны. Перед ней стакан воды, но она его даже не тронула.

Я подхожу — и она поднимает голову.

— Мам… — голос ломается сразу и она тут же бросается на меня. — Мам, я не могу… я правда не могу…

Она срывается, вскакивает, будто её ударили током, хватает меня за куртку, утыкается лицом мне в плечо. Рыдает так, что у меня разрывается сердце.

— Я думала… я же думала, что он нормальный! — слова сыплются вперемешку со слезами. Я усаживаю ее на место и сама сажусь рядом — Я всем говорила, что он не такой! Что он не как другие! А он… он с Аней… с моей Аней! Прямо вот так… при всех… — она захлёбывается. — Мам, мне так больно, я такая дура… Я ведь думала…

У меня сжимается грудь. Резко. Мне хочется выть. Хочется встать и разнести всё вокруг. Хочется найти этого мальчика и его подругу и сказать всё, что нельзя говорить взрослым людям. Но я просто держу Ксюшу. Крепко. Обхватываю её плечи, глажу по волосам.

— Я здесь, — говорю ей в волосы. — Я с тобой. Ты не одна. Слышишь?

Она трясёт головой, не веря.

— Это конец, мам! Всё! Я никому больше не буду верить! Никогда! — она отстраняется, смотрит на меня мокрыми глазами. — Я же теперь дура! Все будут смеяться! Она… она всегда мне завидовала, я знала! А я всё равно с ней дружила!

У меня внутри что-то рвётся. Это не «чужая» боль — это моя. Моя девочка.

— Послушай меня, — я беру её лицо в ладони, заставляю смотреть. — Ты не дура. Ты живая. Ты доверяла — и в этом нет ничего стыдного. — Голос дрожит, но я не отвожу взгляд. — Стыдно — предавать. Стыдно — врать. Стыдно — целоваться за спиной у подруги. Это их позор. Не твой.

Ксюша всхлипывает, плечи всё ещё трясёт, но истерика начинает спадать.

— Мам… — шепчет она. — Мне кажется, я никогда больше так не смогу… любить.

Я закрываю глаза на секунду. В груди — эхо собственной боли.

— Сможешь, — говорю тихо. — И не раз. Будут ещё мальчики. И такие, от которых сердце будет биться спокойно, а не в истерике. И такие, которые будут держать тебя за руку, а не целоваться с кем попало. — Она смотрит на меня недоверчиво. — Сейчас тебе кажется, что ты потеряла всё, парня, подругу, — продолжаю я. — А на самом деле ты просто избавилась от лишнего. От мальчика, который не умеет быть верным. И от подруги, которая не ценит дружбу.

Я не говорю про себя. Но думаю об этом.

Хорошо, что ты увидела это сейчас. Пока у тебя нет детей. Пока не поздно. Пока можно просто уйти. Без страха. Без сомнений.

Ксюша долго молчит. Слёзы больше не льются, но глаза всё ещё красные, опухшие. Она крутит в пальцах бумажную салфетку, рвёт её на тонкие полоски.

— Мам… — говорит она наконец, почти шёпотом. — А вы с папой… вы же всё-таки помиритесь? — Я замираю. В груди будто кто-то сжимает сердце ладонью. Не от злости — от боли. Потому что я понимаю: она держится за эту мысль, как за спасательный круг. И мне не хочется портить в ней образ отца, не хочу чтобы главный мужчина ее жизни стал плохим. — Он же… он нормальный, — торопливо добавляет она, будто боится моего ответа. — Ну да, вы поссорились… Но все же ссорятся. Просто ты… — она запинается. — Ты как будто вдруг решила всё разрушить.

Я делаю медленный вдох. Очень медленный. Я взрослая, я должна держать эмоции под контролем, чтобы научить Ксюшу не поддаваться им и не принимать решения с горяча. Но это так словно… Как сохранить образ образцового отца, когда он… даже не достоин называться мужчиной.

— Ксюш, — говорю спокойно. — Взрослые иногда расходятся не потому, что кто-то плохой. А потому что дальше вместе — больно. — Она смотрит на меня настороженно. Ждёт оправданий. Объяснений. А я не хочу углубляться. — Мы с папой приняли решение, и это не сиюминутная ссора. Это копилось годами. Все не так просто. Я знаю, что ты считаешь себя взрослой, но некоторые вещи сейчас тебе сложно понять. — Я накрываю её ладонь своей. — Ты имеешь право злиться на меня. И не соглашаться. И даже думать, что я всё сделала неправильно. Я выдержу это. — Ксюша глотает слёзы. — Но есть вещи, — добавляю тише, — которые нельзя склеить обратно.

Она кивает. Медленно. Не потому что поняла — потому что приняла, хоть и не до конца. Я притягиваю её к себе.

— Сейчас тебе не нужно разбираться в наших взрослых решениях, — шепчу я. — Сейчас важно только одно: ты не одна. И я рядом. Всегда.

Я обнимаю её крепче. Не так, как утешают. А так, как держат, когда знают: сейчас главное — не отпустить.

Её плечи дрожат, дыхание сбивается. Она всхлипывает, судорожно втягивает воздух, цепляется за мою куртку.

— Мам… — шепчет она, почти неслышно.

Я не отвечаю. Просто прижимаю её сильнее, глажу по волосам, по спине, снова и снова. Мне приятно, что мы вновь вот так, рядом, вместе.