27

Мы сидим рядом, почти вплотную. Ксюша дрожит, будто её всё ещё накрывает волнами. А я просто рядом, чтобы она чувствовала, чтобы не одна.

Ксюша мнёт салфетку, рвёт её на тонкие полоски, потом сжимает в кулаке. Я кладу ладонь ей на спину. Медленно. Уверенно. Чувствую, как под пальцами напряжённые мышцы постепенно отпускают.

В какой-то момент она наклоняется ко мне и утыкается лбом мне в плечо. Плачет уже без слов — тяжело, по-детски. Я обнимаю её крепче, глажу по волосам, прижимаю к себе. Я помню себя в ее возрасте, проблемы кажутся огромными, но они проходят и забываются очень легко, если есть кто-то рядом.

Вокруг — гул кафе, чужие голоса, звон посуды. Но всё это будто далеко. Есть только тепло, дыхание и это хрупкое чувство: она здесь, со мной.

Постепенно дрожь ослабевает. Её дыхание становится ровнее. Она всё ещё держится за меня, будто боится отпустить.

Гул в кафе постепенно возвращается. Чашки звякают, кто-то смеётся за соседним столиком, за барной стойкой шипит кофемашина. Ксюша чуть отстраняется, вытирает лицо рукавом, делает неровный вдох.

И вдруг замирает.

Её тело напрягается мгновенно, пальцы сжимают ткань моей куртки сильнее. Она медленно поднимает голову и смотрит куда-то мне за плечо.

Я не оборачиваюсь.

— Мам… — шёпотом, почти без звука. — Это папа?

Вопрос повисает между нами. Я узнаю голос сразу — раньше, чем успеваю подумать. Резкий, раздражённый, приглушённый, но всё равно давящий.

Он сидит где-то сбоку, через пару столиков. Говорит быстро, зло. Не кричит — шипит. Так, как всегда, когда боится и теряет контроль.

Ксюша напрягается ещё сильнее.

— Он… с кем? — снова шёпотом.

Я кладу руку поверх её ладони. Сквозь шум кафе долетают обрывки фраз:

— … из-за неё сегодня весь офис на ушах…этот её отчет. Все доложила! Сука…она полезла не туда, куда не надо…

Женский голос — тише. Надломленный. В нём усталость.

— Я больше так не могу, Андрей… — говорит она. Я узнаю и ее голос. Лена. — У нас есть ребёнок. Мне нужна ясность…

Я медленно пытаюсь осмыслить услышанное, значит, что ребенок Лены не от ее мужа а от… даже в мыслях я это не могу воспроизвести.

Андрей резко перебивает:

— Ты вообще понимаешь, что говоришь? Сейчас? У меня и так всё летит к чертям.

Пауза. Потом её голос — ещё тише.

— Я беременна, — почти шёпотом, но это прямо звенит у меня в голове. — И это не обсуждается.

Ксюша судорожно втягивает воздух. Я чувствую, как она подаётся вперёд, будто хочет встать.

— У тебя есть ребёнок. И у твоего мужа! Я тебе помогаю, как могу. Но сейчас — не время. Ты вообще понимаешь, что происходит? — короткий смешок без юмора. — Эта… — он запинается, — Дура, со своим отчетом устроила мне такие проблемы, что мне теперь разгребать месяцами.

Лена что-то говорит про уход. Про развод. Про то, что ей больше не на что надеяться. А я смотрю на Ксюшу, в ее глазах рушится весь мир и мой из-за этого тоже.

— Денег больше нет, — обрывает он. — Придётся ужаться. Сильно. Я не могу сейчас тянуть всё сразу. А с ребенком решай сама. Я и так устроил твоего мужа на работу и денег сую нормально.

Слова падают одно за другим — холодные, расчётливые. В них нет ни радости, ни ответственности. Только раздражение.

Ксюша смотрит на меня широко раскрытыми глазами. В них — не слёзы. В них медленное, болезненное осознание.

Ксюша резко выпрямляется. Стул тихо скрипит по полу. Я чувствую это движение раньше, чем успеваю осознать.

Она смотрит в ту сторону, где сидит Андрей. Вся — напряжённая, собранная в одну точку. Не плачет. Не дрожит. В ней сейчас другое — злость, обида, желание, чтобы он увидел. Услышал. Понял.

Она делает движение, будто собирается встать.

Я успеваю раньше.

Моя рука ложится ей на запястье — мягко, но уверенно. Не тяну назад. Просто останавливаю. Ксюша вздрагивает и оборачивается ко мне. В её глазах — вопрос и протест одновременно.

— Мам… — выдыхает она одними губами.

Я смотрю на неё и едва заметно качаю головой. Не сейчас. Не так.

Она снова переводит взгляд туда, к отцу. Разговор продолжается. Андрей что-то раздражённо бросает, женщина отвечает тише, почти оправдываясь. Он перебивает. Давит. Торопит. Говорит так, будто решает рабочий вопрос, а не чужую жизнь.

Ксюша сжимает кулаки. Я чувствую, как под моей ладонью напрягаются ее мышцы.

Она могла бы подойти. Сказать. Крикнуть. Заставить его посмотреть на неё. И это бы сломало её. Не его. Он мог сказать ей что-то лишнее в таком состоянии.

Я чуть сильнее сжимаю её руку. Совсем немного — ровно настолько, чтобы она почувствовала: я здесь. Я держу.

Ксюша медленно выдыхает. Плечи опускаются. Она остаётся сидеть. Разговор за соседним столиком стихает. Стулья двигаются, кто-то встаёт. Андрей так и не оборачивается. Он не замечает нас. Весь в себе.

— Вы из-за этого расстались? — холодно спрашивает она, почти утверждает.

— Ксюш, папа не плохой человек, просто…

— Сколько ты его будешь защищать. Я ведь не дура, — резко бросает она.

— Давай мы не будем об этом. Мне твоего отца достаточно в жизни. Не хочу его больше обсуждать. Ты взрослая и сама можешь решить все, а если нет, то я всегда рядом и помогу если нежно. Но только не сейчас.

Ксюша слышит меня, и кажется… понимает. Она больше не спрашивает про отца, не говорит про него. Но я знаю, что рано или поздно нам придётся поговорить.