Глава 14.

14

Каролина.

Прижавшись щекой к моему плечу, Соня продолжает тихо плакать. Глажу малышку по спине, дрожащим голосом напеваю песенку про желтый автобус, единственную которую смогла вспомнить через панический страх.

— Колеса автобуса крутятся, крутятся. Колеса автобуса крутятся, крутятся.

Не знаю кого больше я успокаиваю этими незатейливыми строчками: себя или все же свою девочку.

— Автобус сигналит «би-би-би», «би-би-би», «би-би-би». Автобус сигналит «би-би-би», «би-би-би», «би-би-би». Целый день.

Маленькие ручки дочери, крепко сжимающие мою шею, не дают окончательно провалиться в дезориентирующую пучину бесконтрольного ужаса. Кожу покалывает сотнями невидимых иголок. Немеют пальцы ног. Виски сдавливает от громкого гула, застрявшего в ушах. Дышать тяжело. Соленые слезы жгут кожу щек.

Больно смотреть на подсветку над кухонной столешницей. Пересыхают губы, заплетается язык, першит в горле. Я могла больше никогда не услышать её голоса, её звонкого смеха, её ласкового «мамочка». Могла…

Если бы помедлила хоть на секунду. Если бы я не повернулась к ней лицом. Если бы…

— Колеса автобуса крутятся, крутятся. Колеса автобуса крутятся, крутятся, — слезы бегут по щекам с удвоенной силой.

Меня то бросает в жар, то зубы стучат от внезапного мороза. Сердце работает на износ, распирая грудную клетку изнутри. Глотаю воздух и повторяю дурацкую песенку.

Кажется, проходит целая вечность, прежде чем гул в ушах начинает утихать, и я вновь могу контролировать свое тело и разум. Соня тихо посапывает на моем плече, смешно пуская слюни мне на футболку. Румянец на ее щечках сигналит о том, что все уже позади. Все хорошо. Уже все в порядке.

Осторожно встаю с пола и несу ребенка в детскую. Укладываю Соню на кровать, глажу по волосам. Трогаю её лоб, чтобы еще раз убедиться в отсутствии высокой температуры.

Ноги ватные после пережитого стресса. Возвращаюсь на кухню, держась за стену. На глаза первым делом попадаются те самые кусочки хрустящего хлебца, которые выплюнула Соня.

Паника вновь подступает к горлу. Желудок сжимается до размеров грецкого ореха.

Переступаю через остатки еды, глотая собирающиеся слезы. Прямо из кастрюли беру немного каши и отправляю переполненную ложку в рот. Надо заесть эту горечь, проглотить этот страх.

Телефон беззвучно жужжит на столе. Светится номер бывшего мужа. Я успела ему позвонить? Не помню.

— Алло! — говорю шепотом. — Алло? — в ответ тишина.

Сбрасываю вызов. Может случайно набрал.

Звонок повторяется.

— Алло? — говорю громче.

Опять тишина. При чем полная. Ни шороха, ни дыхания, никакого звука.

Смотрю на экран и, заприметив активированную кнопку наушников, вспоминаю про подключенную гарнитуру.

— Погоди секунду. Я тебя не слышу. — Объясняю я в пустоту.

Перевожу звук на динамик телефона.

— Меня слышно? Алло? — прижимаю телефон плечом к уху, а сама заглядываю под обеденный стол.

— Так намного лучше, — спокойный голос Горского заставляет мою нижнюю губу дрожать.

Если бы я не смогла помочь Соне, Назар лишился бы и второго ребенка. Дочь никогда бы не узнала о папе.

— Только увидел твой пропущенный. Прости, был в душе. О чем хотела поговорить?

Гигантские волны цунами по имени «Вина» сокрушаются на мои плечи. Смотрю на хлебные крошки и вновь вспоминаю раскрасневшееся лицо дочери, ее испуганные глаза.

— Не помню уже, — безжизненный голос выдает меня с потрохами.

— Что случилось, Веснушка? Что с тобой? Твой голос меня пугает.

— Все в порядке, — хрипы в голосе не дают соврать.

— Каро, — настаивает бывший. — Что с Соней? — его вопрос попадает в точку.

Начинаю рыдать прямо в трубку.

— Я плохая мама. Очень плохая мать.

Слезы градом катятся по щекам. Закрываю рот ладонью и вою навзрыд. Трясет с новой силой. Падаю на пол, поджимаю колени к груди.

— Я плохая.

Из-за нарастающей пульсации в ушах не разбираю, что говорит Назар. Может спрашивает о чем-то, может, наоборот, ругает. Не знаю. Не понимаю.

Страшно. Горько. Обидно и стыдно.

Рассеянный взгляд цепляется за мигающий огонек под столом. Красный, синий. Красный и синий. Красный, синий. Думаю, что у меня пошли галлюцинации.

Наклоняюсь ближе, чтобы схватить мигающий предмет. Слезы все еще туманят фокус. Только коснувшись маленького предмета странной формы, понимаю, что это правый наушник. Скольжу глазами по полу в поисках второй мигающей точки, но той нигде нет. Левый наушник словно сквозь землю провалился.

— Веснушка, ты меня слышишь? Поговори со мной. Если тебе плохо, я сейчас приеду.

— Нет! — выкрикиваю я, едва уловив смысл последних слов бывшего мужа и услышав хлопанье дверей и звон ключей на заднем фоне. — Не надо приезжать. — Встаю на ноги и откашливаюсь. — У Сони ангина и температура. Я раскисла от этого. Не могу спокойно смотреть, когда ей больно.

— Ясно. Понимаю, — Горский шумно выдыхает. Топот шагов в динамике прекращается. — Лекарства есть? Врача вызывала? — строгим тоном интересуется Назар.

— На все ответ «да». — После целого стакана воды пересохшему горлу становится намного легче. К голосу возвращается прежняя звонкость. — Есть разговор по поводу «Мелофона» и твоих маркетологов, которые обрывают телефоны моего менеджера.

— Я слушаю.

— Сегодня я уже не готова говорить о работе. Голова занята совсем другими проблемами. Встретимся завтра в три в «Милано».

Не спрашиваю удобно ли Горскому, не интересуюсь степенью загруженности его рабочего графика, не предоставляю других вариантов. Ставлю перед фактом. Если я хоть немного важна для бывшего супруга, он найдет время и в три будет сидеть за столиком указаного заведения.

Я так устала от всего бардака, что творится в моей жизни. Устала обижаться, устала врать, устала взвешивать «да» или «против». С каждым днем все труднее лавировать между Соней, жаждущей встречи с «идеальным» папой, и образом мужчины из прошлого, который разбил мое сердце.

День за днем я перекладываю на маленькую девочку свои обиды и боли, день за днем лишаю ее правды. Я действительно плохая мать, если позволяю страдать моей маленькой девочке из-за собственного эго.

Наша история с Назаром умерла четыре года назад. Их история с Соней четыре года висит в подвешенном состоянии. Настала пора нажать на «PLAY».

* * *

— Прости, Каро. Твоя кандидатура — это была моя идея. На представленной раскадровке рекламы я увидел твое лицо, поэтому и предложил сотрудникам узнать условия сотрудничества с тобой. Но я не знал, что нынешняя команда маркетологов такие пираньи. Сейчас же дам распоряжение, чтобы тебя не тревожили. Нет — значит «нет». — Назар делает глоток кофе, хмурится. Хватает за свой телефон и быстро набирает короткое сообщение. — После правления Ильи в компании творится хаос.

Короткий смешок срывается с моих губ. Перестаю ковырять листья салата и откидываюсь на спинку стула. Скрещиваю руки на груди.

— Поверить сложно, что ты чего-то и не знаешь. — В моем голосе сквозит нескрываемый укор. — Во времена нашего брака от тебя не ускользала ни одна мелочь.

Назар делает едва заметный кивок головой, без сопротивления соглашаясь с прилетевшим в его сторону камнем.

— Иногда обстоятельства вынуждают нас отбросить всё лишнее, — опустив взгляд на маленькую фарфоровую чашку, произносит мой бывший муж.

Последнее слово царапает грудную клетку подобно острым коготкам дикой кошки.

— Лишнее, значит, — в очередной раз ухмыльнувшись, я закатываю глаза. Поджимаю губы и силюсь, чтобы не послать экс-супруга к черту.

— Не принимай это на свой счет, Веснушка, — будто прочитав мои мысли, дополняет свою речь Горский. — Ты никогда не была лишней. Никогда.

Насмешливо выгибаю бровь, намекая на лживость его слов. Вчерашний спонтанно придуманный план уже не кажется таким правильным. Может ну его все? Зачем Соне знакомиться с тем, кто так с легкостью выбрасывает «лучшее» из жизни?

Полчаса назад, когда я входила в ресторан с гордо поднятой головой, мне казалось, что я на верном пути. Моя дочь заслуживает узнать родного отца, каким бы он ни был для меня. Она заслуживает строить отношения со своим папой, без оглядки на мои чувства к нему.

Я приехала в «Милано» на двадцать минут раньше, оставив Соню с няней в детском развлекательном комплексе через дорогу. Горский уже ждал меня внутри заведения. Он сидел за дальним столиком и с равнодушным взглядом листал местное меню. То и дело поднимал правое запястье, проверяя время на большом циферблате своих швейцарских наручных часов.

Деловой костюм Горского, как всегда, был идеально выглажен, туфли начищены до блеска. Но даже безупречный внешний вид не мог скрыть неестественно ровную спину и напряженные плечи Назара. Мужчина откровенно нервничал и волновался перед нашей встречей. И нога, отбивающая пяткой монотонный ритм под столом, была еще одним тому подтверждением.

Уголки моих губ ползли вверх. Я чувствовала облегчение. Если уж один разговор о работе для него важен, то что будет с Горским, когда мы перейдем к секретной части нашей встречи?

— Ты лучшая часть моей жизни. Особенная.

Вся моя бравада и спокойствие разлетаются в пух и прах. Назар словно специально давит на самые болевые мои точки. Закипаю как скороварка. Уже не очень-то и хочется раскрывать припрятанный сюрприз.

— Хватит врать! — сквозь зубы рычу я. — От лучшей жизни не отказываются. Тем более по щелчку пальцев. А ты это сделал! — Наклоняюсь вперед, чтобы гнев, исходящий от меня, беспрепятственно долетел до мужчины напротив. — Отказался еще и в такой изощренной форме, бросив бумаги о разводе мне в лицо.

Горский сжимает губы в прямую линию. Не прячет потускневший взгляд, смотрит прямо на меня.

— Прости, Каро. Прости и за это тоже.

Теплая зелень исчезает в беспросветной пучине черных расширенных зрачков. Расправленные плечи опускаются вниз. Горский горбится под натиском моего обвинения.

Официант подходит к нашему столику аккурат посреди напряженной паузы, повисшей между нами. Глядя на нетронутый салат, парень в белом переднике интересуется, что мне не понравилось.

— С блюдом все нормально. Мой аппетит пропал по другому поводу.

Бросаю многозначительный взгляд в сторону Горского. Кивком головы официант принимает мой ответ и уходит к другому столику.

— Я часто думаю над тем, что было бы с нами, сложись все иначе. — Назар первым нарушает молчание. — Особенно теперь много мыслей, когда вокруг никого нет.

— Тратишь время зря. — Отворачиваю голову и смотрю на остальных посетителей ресторана. — Прошлого не вернуть.

Мне с трудом удается держать спину прямо. Предательская влага опять норовит застелить мои глаза. Смотрю на подвесные люстры, намеренно обжигая зрачки ярким светом. Моргаю как можно чаще, дабы поскорее вернуть контроль над бурлящими чувствами.

— Знаю, что сделал все неправильно. И недостаточно. Я должен был поступить иначе. Надо было думать лучше. Наломал дров в горячке и потерял все. Потерял тебя…

— Надо было, — горько усмехаюсь.

Горский впервые настолько много говорит о прошлом. Признается в ошибках, соглашается со всеми обвинениями. Пытаюсь снова взглянуть на него, но не могу. Мне больно. Очень больно. И горько.

Все, о чем он сейчас говорит, ни на что не влияет. Прошлого не перепишешь. Слишком поздно. Я переболела этими «если бы» и не желаю возвращаться к той пропасти.

Это четыре года назад я готова была за одно лишь «прости» от Назара забыть обо всем, что он натворил. Готова была идти за своим любимым мужчиной на край света. Готова была простить ему измену и внебрачного сына, наивно полагая, что наша семья стоит таких жертв.

А сейчас… Сейчас я чувствую, что этого ничтожно мало. Даже для прошлых обид. Не могу я просто взять и переступить через собственные раны и незалеченные травмы. Не могу забить на себя и свою боль.

— Но как? Что я должен был сделать, чтобы любимая женщина была вновь счастлива рядом со мной, а маленький сын при этом не остался один на один со своим смертельным недугом?

— Понятия не имею, Горский. Не имею.

К черту мой план. К черту, знакомство, которое я запланировала. К черту все это. Не могу я. Не могу рядом с ним находиться. Не получается. Ничего не выходит. Я не могу спокойно к нему относиться, не могу нормально разговаривать.

— Я никогда не приняла бы Мирослава, — слеза катится по щеке против моей воли. Стираю ее как можно скорее. — Вот то, что я точно знаю. Ты был не только моим мужем и любовником, ты был моим воздухом, Назар. Был у меня под кожей, в крови, в мыслях. Каждое решение я принимала с оглядкой на твое слово. Даже после того, как ты меня бросил. Твой голос звучал в голове, когда я ходила к гинекологу, когда мылась в душе, когда кричала от боли в родильном зале. Даже дурацкие фотографии для социальных сетей, я выбирала исходя из твоих былых наставлений. — Мой голос хрипит и ломается. Слезы одна за одной катятся по щекам. — Этот маленький мальчик забрал у меня все. В один миг лишил всего. Вот так, — щелкаю пальцами в воздухе. — Я начала ненавидеть незнакомого маленького мальчика так же, как и его мать. Понимаешь? Твой выбор сделал из меня ужаснейшего человека, Назар. Ужаснейшего. Я ненавидела ребенка.

— Прости, Веснушка, — шепчет Назар.

Внезапно он накрывает мои холодные пальцы своей горячей ладонью. Меня бьет током. Одергиваю руку и прячу ее под стол.

— Знаю, что мои слова ничего не изменят. Но я хочу, чтобы ты знала: я действительно сожалею о том, что говорил и делал тогда. И о том, чего не сделал, тоже. Прости.