Глава 20.

20

Назар.

Не передать словами, что я сейчас чувствую. Меня одновременно заливает сладким карамельным сиропом и без анестезии вскрывает ребра из грудной клетки. Дышать больно. Кровь превращается в твердый металл. Каждая клетка организма пытается выжить в новой реальности.

Я большой и грозный двухметровый дядька, который привык командовать большим штатом сотрудников разных возрастов и должностей, не паникую при форс-мажорах и всегда сохраняю беспристрастное лицо, тушуюсь перед двумя хрупкими женщинами. Их тандем ошеломляет и в то же время заставляет испытывать зависть.

Несмотря на наше внешнее сходство, характером Соня явно пошла в мать. Ее жесты, мимика, вздохи словно мини-копия Каролины. Или это у всех детей так. С грудным молоком передается?

Очередной рваный выдох срывается с меня с губ.

Я даже не знаю, было ли у Каролины молоко или ей пришлось с первых дней жизни Сони искать подходящую смесь и постоянно кипятить бутылочки. Как прошли роды и с каким весом Соня родилась, я тоже не в курсе. Есть ли у нее какие-то проблемы со здоровьем, аллергии?

Корю себя за слабость и трусость. Я запретил себе контролировать жизнь Веснушки, не потому что хотел вычеркнуть навсегда ее из своего сердца и мыслей, не потому что разлюбил. Напротив. Любил, люблю и буду всегда любить.

Я перестал следить за Каролиной, потому что боялся сорваться. В каждом выставленном фото или видео я видел провокацию и вызов. Каролина словно манила меня пальцем и разговаривала со мной через экран. Призывала приехать и лично убедиться, что мои выводы верны: я на самом деле остался для нее в прошлом.

Чертовски хотелось поддаться порыву и приехать к ней, чтобы подтвердить правильность нашего развода.

Но где-то в глубине души сидело сомнение. Червячок, который отрицал очевидные вещи. А если все-таки не могла? Каролина не настолько легкомысленна и ветрена, чтобы пять лет отношений перечеркнуть одним махом.

Я боялся мешать новой жизни Каролины, ее свободе и самостоятельности. Было страшно предстать перед ней и, тем самым, подарить надежду на наше воссоединение.

Жить в постоянном ожидании — это не для Каролины. Каждый взлет моего самолета был бы для нее пытками. Каждый раз ее сердце разбивалось бы на мелкие осколки. Пусть уж лучше ненавидит, но живет дальше, чем страдает, но рядом со мной.

Чувствую себя идиотом. Глупцом, дураком, эгоистом и трусом. Переиграл сам себя. Я ведь прекрасно знаю, как при желании и возможностях можно скрыть от публики все что угодно. Особенно за красивыми фотографиями и частыми постами.

И даже в голову не пришло, что за десятками публикаций Веснушки скрывается так много несказанного.

Каролина и Соня прямо сейчас сверлят меня недоверчивым взглядом. Я полностью в их власти. Скажут океан переплыть — переплыву, скажут утопиться — прыгну с пирса, скажут собрать всех бездомных котят с улиц и поселить у себя в квартире — помчусь скупать корм в зоомагазинах. Что угодно. Готов искупать все.

С юных лет я причислял себя к тем, кто обладает волевым характером, железобетонной выдержкой и непоколебимым самообладанием. Считал, что нет в мире ситуаций или людей, способных заставить трястись мои поджилки.

До этого момента.

Одно слово маленькой зеленоглазой девчушки способно раздавить меня как комара. Жду с ужасом ее вердикта.

Дочь с прищуренным взглядом косится на черный пакет, висящий на руке матери. Она сосредоточена и серьезна. Поджимает губы, глядя на непрозрачную бумагу. В ее глазах плещутся сомнения.

По-моему, весь подъезд слышит, как громко я выдыхаю, когда Соня таки проигрывает собственному любопытству. Маленькая ручка ныряет вглубь пакета и моментально достает оттуда голубую коробку. Ребенок вертит ее из стороны в сторону, пытается поддеть тугую крышку. Азарт как по щелчку зажигается в девичьем взгляде.

— Это колечко?

Нервно сглатываю. Переглядываюсь с Каролиной. Кажется, мы снова в шаге от негативной реакции. Вдруг ей не понравится?

— Не совсем, — сев на корточки, смотрю прямо на Соню. — Там кулон на цепочке. Как увидел его, сразу о тебе подумал.

Соня еще раз пробует открыть тугую коробку, но у неё не хватает сил. Ларчик резко захлопывается назад.

— Я помогу? — рискую предложить дочери свою помощь.

Соня косится на маму. И только получив одобрительный кивок от Каро, протягивает мне голубую коробку. Моя рука против пальцев Сони просто гигантская. Без труда открываю тугую крышку и поворачиваю коробку лицом к ребенку.

— Это что я? — тыча пальцем в фигурку девочки, с восторженной улыбкой интересуется дочь.

Киваю, с трудом сдерживая себя, чтобы не сгрести Соню в объятия. До сих пор не могу поверить, что у нас с Каролиной есть дочь.

— Хочешь примерить?

Очередной взгляд дочери на мать. Каролина поджимает губы.

— Это очень дорогой подарок, Назар, — укоризненно бормочет Веснушка, наблюдая за тем, как я достаю из бархатной коробки украшение из белого золота.

— Мой банковский счет переживет.

Расстегнув цепочку, прошу Соню повернуться спиной. Приходится немного повозиться с украшением, так как мои негнущиеся и дрожащие пальцы слишком велики для таких манипуляций.

— Готово, — поправляю мягкие волосы дочери.

Соня трогает пальчиками тонкую цепь, привыкая к новому украшению на своей шее. Перекатывает меж пальцев кулон в форме девочки с хвостиками.

— Мамочка, я красивая?

— Очень.

— Я посмотрю в зеркало, — Соня срывается с места и бежит по коридору в комнату. Упираю ладони в колени и выпрямляю спину.

— Дорогими подарками ее любовь не купит, — скрестив руки на груди и упершись плечом в дверной косяк, недовольно качает головой Каро.

— А что мне остается, если ближе не подпускают?

Наш зрительный коннект вновь пробивает мне штрафной по ребрам. Обида и злость, исходящая от Каролины, сдирает живьем с меня кожу.

— Я правда хочу все изменить. Стараюсь, — не лукавя, говорю я.

— Ладно, — вздохнув, Веснушка поднимает ладони вверх. Выбрасывает белый флаг. — Завтра в пять, чтоб стоял у ворот детского сада. Опоздаешь, мы уйдем есть мороженое и скакать на батутах без тебя.

— Понял. Буду в шестнадцать пятьдесят на условленном месте.

Моя улыбка врезается в ледяную стену бывшей жены.

— Я предупредила, — Каро строга как учительницы в школе. — Уже поздно, и Соне давно пора спать. Возвращайся домой, Назар. Не стоит играть в Хатико под нашими окнами.***

Каролина.

— Хоть бы не пришел, хоть бы не пришел, — бормочу как мантру, направляясь к детскому саду. Я вся как на иголках. Нервничаю, постоянно думая о прогулке, на которую сама всех и подписала. Не знаю, как выдержу целый час бок о бок с Горским. Понятия не имею, о чем с ним разговаривать. Мы чужие люди и давно не имеем общих тем для разговоров.

Сворачиваю за угол и покидаю двор. На часах уже пять минут шестого. Недовольно поджимаю губы, и ускоряю шаг. Благо бежать недалеко.

На условленном месте никого нет. Сердце пропускает удар. Злюсь. На глазах наворачиваются слезы. Я ведь правда поверила, что он постарается. Хотя бы ради Сони.

Замедляю шаг, чтобы успокоить сбитое дыхание прежде, чем дойду до дверей Сониной группы.

— Каролина, — громкий окрик за спиной заставляет меня остановиться.

Смахиваю слезинку с ресниц и медленно оборачиваюсь.

— Надо же. Явился не запылился, — нарочно выдавливаю из себя веселую улыбку.

Горский усмехается одним уголком рта, захлопывает водительскую дверь.

— Надеялась, не приду? — подходя ближе, интересуется бывший супруг.

— Кто ж тебя знает, — жму плечами и продолжаю идти к детскому саду.

Назар не отстает. В два шага ровняется со мной. Мой сердечный ритм скачет туда-сюда от волнения. Ладони потеют от нервов. Уши горят от пристального взгляда бывшего мужа. Зачем он смотрит? Что выискивает?

— Вот сюда дальше, — показываю на правую дверь и смело дергаю за пластиковую ручку.

Здороваюсь с охранниками и спешу по ступенькам на второй этаж. Все будет хорошо. Просто надо привыкнуть к его присутствию.

В дверях Сониной группы опять творится хаос. Слишком много родителей одновременно пришли за своими детьми. Два воспитателя не успевают одновременно отвечать на летящие в их сторону вопросы, сдерживать скачущих детей и вести отчетность в журналах посещаемости.

— А Миша нормально питался?

— Маша хорошо спала?

— А где поделки Кирюши?

— Саша сегодня не буянил?

— Почему у Стасика зеленый грибочек, а у остальных коричневые?

Родители перебиваю друг друга, дети визжат и толкаются за спинами воспитателей. Горский смотрит на весь этот балаган и цокает недовольно языком.

— Что это за дурдом? — наклонившись надо мной, интересуется он.

— С прошлого года ввели обязательное правило: прежде чем ребенка примут утром в группу/отпустят домой, надо показать паспорт, расписаться в вон том синем журнале и записать время.

— Зачем? — Горский хмурит брови, все еще не понимая смысла в здешних правилах.

— В прошлом году произошла страшная трагедия: в одном из столичных садов ребенка забрал чужой мужчина, просто назвав фамилию и имя её настоящего отца. Воспитательница была новенькая, не всех родителей еще в лицо знала. Не заметила подвоха. И только когда чуть позже пришли настоящие родители девочки, то вскрылся весь ужас происходящего.

— Почему нет камер в таких учреждениях?

— Теперь-то уже есть. А тогда…, — жму плечами, — полиции и добровольцам пришлось искать ребенка несколько суток наобум, пока удалось выяснить, что похитителем оказался сосед семьи, живущий этажом ниже.

— Как после таких историй ты осмелилась водить Соню в детский сад?

— А что мне оставалось? В мире много злоумышленников, но это не значит, что надо перестать жить нормальной жизнью. Плюс выходить на работу тоже понадобилось, еда и коммуналка сами себя не оплатят.

— А те деньги…?

Знаю, о чем хочет спросить бывший супруг.

После развода Назар оставил мне приличную сумму денег. Треть из них — мои модельные заработки, которыми Горский, как мой менеджер, управлял во времена нашего брака, остальное — деньги из его личных активов.

Я могла ни дня не работать после развода и при этом ни в чем себе не отказывать. Но у меня не получалось пользоваться теми средствами. Цифры на счету были словно отравлены.

Каждый раз, когда я пыталась пересилить себя и подходила к банкомату, чтобы снять хоть какую суммы, или же открывала электронный кошелек, перед глазами всплывал образ Назара и звучали его слова о выборе.

— Мне не нужны ни чьи подачки.

Смотрю Назару прямо в глаза. Пусть знает, что я уже не та девочка, которой обязательно надо подстелить соломки, дабы смягчить шишки. Нынешняя «я» не боится трудностей или ошибок. Капризная девочка, которая требовала постоянной опеки, и чтобы ее кружили на руках, давно эволюционировала.

Теперь для меня в приоритете не мужчина рядом, на которого можно свалить все беды, а личная свобода и независимость. Я не хочу ни у кого ходить в должниках. Не желаю зависеть от чьего-то расписания, настроения или семейных древ.

Наш диалог, к счастью, на этой ноте заканчивается.

— Привет, мама. Я так скучала, — на выдохе радостно произносит дочь, когда воспитатели наконец позволяют ей покинут группу. — Смотри какого кота я слепила.

Дочь протягивает мне оранжево-желтое нечто на картонной подставке.

— Как красиво, — восхищаюсь, несмотря на множество огрехов в детской работе.

Я знаю, что Соня не любит работать с пластилином. Каждый шаг в работе с этим материалом для нее словно каторга. Ей не хватает усидчивости, чтобы по пять минут крутить один шарик или раскатывать меж ладоней колбаски различной толщины. Соне хочется действовать быстро и спонтанно, а с пластилином такой фокус, увы, не работает.

— Покажешь папе? — киваю в сторону Горского.

Соня удивленно вскидывает брови.

— Привет, — отец и дочь одновременно приветствуют друг друга.

— А у меня есть кот, — восклицает Соня и в два шага подпрыгивает к Назару. — Смотри какие у него глазки. Правда красивые?

— Угу. Очень краси-и-и-ивые, — растягивает озадаченный отец.

На его лице застыла странная улыбка. Ошеломленный взгляд то и дело виснет на рыжем пластилиновом животном Сони, «красивые» очи которого растянулись от головы и до самого хвоста.

Закусываю нижнюю губу, чтобы не рассмеяться. Вот она еще одна обязанность каждого родителя: хвалить ребенка за потраченные усилия, даже если итоговая работа ребенка далека от общепринятых идеалов.