Глава 32.

32

Каролина.

Не успеваю дочитать первый абзац сказки про Спящую красавицу, как Соня уже сладко сопит у меня под боком. Закрываю книгу, но уходить не спешу. В детской комнате, со всех сторон украшенной единорогами, пушистыми облаками и сказочными бабочками намного проще оградиться от нависших над головой проблем. Здесь легче отмахнуться от мыслей про Назара, Марьяна и о том, что собственно творю.

С ними. И с собой.

Губы все еще горят от поцелуя с одним, щеки пылают от стыда перед вторым. Как разговор о нынешних отношениях перешел в прыжок в прошлое? Как рассудительность и здравый смысл уступили место животным инстинктам и порыву иррациональной страсти?

Глажу спящую дочь по волосам, целую ее макушку. Поправляю одеяло и убираю под стенку пластмассовую куклу, дабы та не перебила ненароком чуткий детский сон.

На цыпочках пробираюсь в свою комнату. Еще раз набираю Марьяна, но в ответ, как и прежде, звучат безликие длинные гудки. Надеюсь, с ним все хорошо.

Как только касаюсь подушки, то царство Морфея в два счета разгоняет рой тягостных мыслей в моей голове. Кошмары, цветные яркие сны, посторонние звуки не тревожат мой обессиленный организм до самого утра.

Открываю глаза одновременно со сработавшим будильником. Первым делом проверяю уведомления в мобильном телефоне. От Марьяна по-прежнему тишина, что откровенно пугает. Он в моем родном городе, но ощущение будто между нами выросли сотни тысяч километров и огромный каньон внизу которого бежит опасная река.

За окном виднеются серые густые тучи, слышно как гудит ветер. Схожая погода бушует и у меня в груди. Холодно, зябко и беспросветно. Чересчур велик соблазн свернуться калачиком под теплым одеялом и не выползать из этого домашнего панциря до самой весны. Ноябрьская апатия топчется на пороге, поглощая остатки яркой теплой осени.

Не позволяю себе расклеиться, лихо отбрасываю в сторону теплое одеяло и встаю на ноги. Пускай цвет неба перекрасить мне не под силу, но вот душевные тучи я вполне способна разогнать руками и превратить их в белые пушистые облака. Главное высоко поднять голову и смело шагнуть вперед навстречу неурядицам.

На таком подъеме успеваю принять душ, нанести макияж и даже уложить волосы феном на браш-расческу. Дочь, в отличие от меня, еле передвигается. Хнычет, что хочет спать и не планирует идти ни в какой детский сад.

— Можно я останусь сегодня дома с тобой, мамочка? — потирая кулачками сонные глазки, досадно тянет Соня. — Ну, пожалуйста, мамочка. Пожалуйста, пожалуйста.

Мое сердце тягостно сжимается. Материнская любовь к собственному чаду опять пытается дать слабину. Разве можно сказать «нет», когда так неподражаемо изображают вселенскую грусть и печаль?

В любой другой день я бы обязательно прогнулась под молящие интонации ангельского голосочка Сони, но не сегодня. Ворох важных вопросов, которые вертятся в моей голове и требуют немедленного разрешения, не позволяют мне размякнуть и сойти с намеченного пути.

Настаиваю, что детский сад и другие дети намного полезнее для Сони, чем общество матери, которая весь день будет вынуждена мотаться по городу и решать взрослые дела.

— Сегодня никак нельзя, — отрезаю я.

Видимо в моем взгляде есть что-то такое непоколебимое, потому Соня не решается продолжить свою печальную песнь о тяготах раннего подъема. Досадно вздохнув, ребенок покорно сползает с кровати и топает в ванную комнату чистить зубы и заплетать волосы.

Несмотря на боевое настроение, плести сложные конструкции на голове зевающей дочери я не рискую. Руки все еще немного потряхивает после вчерашнего вечера. Щеки пылают огнем, когда вспоминаю о том, как бесстыдно себя вела.

Как мог рассказ о проблемах с Марьяном перелиться в жаркий поцелуй с Назаром? Откуда это юношеское безрассудство и нелогичность? Откуда такая смелость и жажда?

Понимаю, что застряла между двух огней. Меня сжирает стыд и чувство вины. Бог знает, что я еще могла сделать, не появись на кухне Соня со своими вопросами.

Мама дорогая!

Щеки опять пунцовые, а на лбу проступает пот.

— Готово! — завязываю последний хвост в упрощенной версии «колоска» и облегченно выдыхаю.

За дверями подъезда нас встречает мелкий дождь и колючий ветер. Холод кусает за нос и щеки настолько сильно, что я не раздумывая тянусь за телефоном. Лучше проехать на такси пятьдесят метров, чем мучиться с простудой минимум неделю.

«Бип, бип» — громкий сигнал клаксона отрывает меня от копания в сумке.

— Каро, Соня, садитесь скорее, — кричит, выскочивший из-за руля Горский. Он приподнимает воротник расстёгнутой куртки, пытаясь защитить собственную шею от дождя и ветра. Открывает для нас двери, подает руку.

Соня с радостью бежит к отцу, я семеню следом. Волнительная жаркая дрожь окутывает плечи, когда наши с Назаром взгляды пересекаются.

— Привет, — бормочу смущенно, когда оказываюсь прямо перед ним.

— Привет, — отвечает он, наклоняясь вперед.

Его ладонь ложится мне на поясницу. Я чувствую её даже через толстую ткань пальто и свитер. Он хочет поцелуя, но я успеваю отвернуться.

— Не надо. Не при Соне, — горячие губы бывшего мужа успевают пройтись по моей холодной щеке. Контраст температур работает как удар электрошока. Вздрагиваю.

Пальцы бывшего мужа впиваются мне в поясницу. Лоб прижимается к виску. Теплое дыхание щекочет ухо. Сцепив зубы, Назар издает недовольный рык. Но согласно кивает.

Дорога до садика занимает от силы три минуты. Еще три я трачу на то, чтобы отвести Соню в группу и поздороваться с воспитателями. Этого времени ничтожно мало, чтобы совладать с подскочившим сердцебиением, чтобы опять вернуть холод разуму.

Выйдя на крыльцо дошкольного учреждения, не спешу обратно к бывшему мужу. Смотрю на тонированную машину и кусаю губы.

Вчерашний порыв был ошибкой. Грубой и непростительной ошибкой. Предательством. Грубым нарушением всех моих принципов и убеждений. Я сама себе неприятна, от самой себя тошнит.

Подойдя к седану, занимаю пассажирское кресло в переднем ряду. Поворачиваю голову, но не успеваю сказать ни слова. Горский быстро наклоняется через консоль, резко обхватывает мое лицо руками. Не дает даже пискнуть, впиваясь в мой рот жарким поцелуем.

Царапаю ногтями мужские запястья, пытаясь выпутаться из его крепких объятий. Не помогает. Назар еще с большим напором давит на мой рот и губы.

Обмякаю в его руках за считанные секунды. Заготовленная речь превращается в бессвязный кисель из стонов, мычаний и жалобных всхлипов.

Ненавижу. Как же сильно я его ненавижу. А еще скучаю. И люблю. Определенно люблю. Больной, зависимой любовью.

— Прекрати, — срывается с моих уст, когда Горский позволяет сделать вдох.

Стараюсь отодвинуться, но Горский не пускает. Крепко держит за талию, не дает ускользнуть ни на миллиметр.

— Ни за что.

Когда Назар тянется за новым поцелуем, я кусаю его нижнюю губу. Голодный рык срывается из его легких.

— Веснушка, хватит бегать. Я уже догнал. Догнал тебя. И ни за что не отпущу снова. Ни за что. Без тебя слишком паршиво в этом мире. Слишком.

Назар.

— Даже если я попрошу? — Каро дерзит в излюбленной манере.

Улыбка самовольно расползается на моих губах.

— Даже если попросишь, Веснушка. Бей, кусайся, обзывай, обвиняй, но не убегай. Я все равно не отпущу. Просто не смогу.

— Назар, Назар, послушай… — Тонкие пальцы Каролины пытаются исцарапать мою грудную клетку. Острые ногти через рубашку надрывают толстую кожу, вскрывают зачерствевшую душу.

Зацеловываю ей скулы, уголки глаз, нос, лоб, контур губ. Скопленная за годы разлуки нежность рвется на волю. Меня разрывает от мыслей, что я могу потерять ее вновь. Разбивает на мелкие атомы, когда вспоминаю, что думал не возвращаться на родину и пытался стереть из памяти этот город, эти улицы и дороги.

Я ведь программировал себя на то, что навсегда останусь в Берлине у могилы сына. Корил себя за ежедневную тоску по любимой женщине, которую сильно обидел; по дому, который добровольно покинул; по мечам и планам, которым собственноручно перерезал кислород.

Разум взрывается от понимания того, насколько сильно мои решения — а я ведь по сути своей крошечный муравей в просторах Вселенной — могут быть судьбоносными и цепляющими даже тех, кого я много лет назад избавил от своего присутствия.

Казалось чертовски правильным не тревожить Каролину своим возвращением после того, как стал для нее предателем. Измена, ребенок, развод — разве нужен такой мужчина как я после всего этого? Разве имею я право возвращаться в налаженную жизнь любимой женщины?

Когда размышляю обо всем сегодня, то первым делом хочется выбить из себя эту дурь. Лучше вернуться и получить отворот поворот от Каролины, чем никогда не обнять любимую женщину вновь, не узнать о рождении дочери.

Я всю свою жизнь являлся агностиком. Не верил ни в Бога, ни в потусторонние силы, ни в судьбу. Во главе угла для меня всегда был человек и его поступки.

Мы кузнецы своего счастья, поэтому если где-то не везет, не получается, не выходит, то проблема не в гневе бога, ретроградном Меркурии, кольцах Венеры и прочих «иррациональных» причинах, а в действиях человека.

Все очень просто. Если ты накосячил, значит ты и отбываешь наказание за содеянное.

Но Соня…

Ее рождение — это дар свыше. Моя заслуга мизерна, если говорить мягко. Всего лишь донор, а остальное заслуга Каролины. Дар ее стойкости, терпению и силе. Для нее послана дочь с небес. Не для меня.

Только так я готов себе объяснить появление нашей дочери на свет.

Соня — аванс Судьбы. Соня — уникальная нить, которая своим неповторимым плетением связывает навеки жизнь Каролины и мою. Чтобы не происходило в прошлом, чтобы не случилось в настоящем и чтобы не ждало нас в будущем, через Соню мы навсегда останемся родными людьми.

— Я люблю тебя, Веснушка. Знаю, что этих слов мало после всего, что тебе довелось пережить из-за меня. Но я готов доказывать…

Каролина затыкает меня поцелуем. Свои сладкие губы прижимает к моим, но не разжимая зубы, не проникая языком внутрь. Сухо и отчаянно.

Дышим в унисон громко и рвано.

Господи, а ведь этого могло никогда не повториться. Я мог никогда больше не поцеловать ее мягкие губы, не держать ее тонкую талию, не обнимать хрупких плеч.

Тянусь к Каролине с еще большей силой. Каждый мускул, каждая клетка вибрирует от мизерного расстояния между нами.

Я намереваюсь залечить её раны, чего бы мне это ни стоило. Готов вывернуть душу и тело перед её сомнениями и страхами. Хочу вновь отвоевать право быть ее щитом, несокрушимой скалой, тихой гаванью.

Я буду не таким, как был раньше. Лучше. Крепче. Сильнее. Обещаю.

За доверие Каролины я буду сражаться день ото дня, каждый час, минуту, секунду.

— Пожалуйста, Назар. Пожалуйста.

Мольба вместе с отчаянием, звенящая в леденящем шепоте Каролины, срабатывает как выстрел в упор. Вступая в схватку с животным внутри себя, я ослабляю напор. Отпускаю губы Каролины, пускаю кислород между нашими лицами. Переплетаю пальцы.

— Назар…

Она так часто повторяет мое имя. Дрожит, моя милая. Не поднимает глаз.

Страшно до чертиков.

Острый край холодного камня царапает грубую кожу моей руки, морозит своей твердостью похлеще проруби, в которую с головой ныряешь в Крещенские морозы. Кольцо Марьяна до сих пор огибает безымянный палец Каролины. Не сняла значит.

— Только не говори, что выбираешь другого. Не говори, Каролина, молю. Не обманывай ни меня, ни себя, ни его. Нас тянет друг к другу как магнитом. Этой тяге невозможно сопротивляться, признайся.

— Наз…, — ее холодные пальцы проходятся по моим губам. Целую внутреннюю сторону ладони, пытаюсь согреть раскочегаренным дыханьем кожу. — Я не могу так, — Каролина не пытается выдернуть руку, но в голосе, тем не менее, дрожь сквозит сильнее. — Я предаю его и себя. Я ведь сказала «да».

Каролина смотрит на свое помолвочное кольцо, поджимает губы. Вижу как в ее глазах собирается соленая влага, как она пересиливает себя, чтобы держать под контролем рвущиеся эмоции.

— Марьян замечательный мужчина.

Не совсем то, чего бы мне хотелось слышать прямо сейчас. Совсем не то.

От моего протяжного и громкого вздоха топорщатся ноздри, вздуваются вены на лбу. Наверняка со стороны я выгляжу как напыщенный и ревнивый петух. Что ж… Пора признать, что я таков и есть.

Ну не могу я даже мысленно выписать грамоту этому «замечательному» Марьяну. Особенно за то, что он сумел подобрать ключик к сердцумоей женщины . Ну не могу и все тут. Я не святоша, чтобы радостно руку жать мужику, который имеет виды намою Веснушку.

Нервный смешок срывается с губ Каролины в ответ на мое пыхтение.

— Я знаю, что не должна рассказывать тебе про него. Но сам говорил, что мы друг у друга самые близкие, поэтому терпи. — Каро трет левую часть грудной клетки.

— И кто меня за язык тянул? — бормочу себе под нос, запрокидывая голову к небу.

От Веснушки прилетает болезненный тумак в плечо.

— Помолчи, пожалуйста. — Она пытается высвободить вторую руку, но на сей раз я внимательнее. Держу наши сплетенные пальцы крепче. Я буду рядом, чтобы она сейчас не сказала. — Я хочу, чтобы ты меня понял и услышал: мои отношения с Марьяном не завершены. У нас была достаточно серьезная ссора — это правда, но мы не расставались. — Киваю, сжав губы в прямую линию. — Наши с тобой поцелуи — это измена. Моя измена ему. И это низко. Чувствую себя измаравшейся в грязи. Ненавижу себя за то, что предаю человека, который мне дорог. Я не должна так делать, но не могу остановиться под твоим напором.

— Прости меня, Веснушка.

— Я не прочь, конечно, свалить всю вину на тебя, Горский. Это проще простого. За годы нашего брака я в этом поднатаскалась как ас. Если помнишь, ты виноват был и в моем лишнем весе, так как не спрятал подарочные конфеты, и в обмороках, так как не заставил меня съесть остывший обед, в сорванном здоровье, потому что… Я даже не знаю почему. — Каролина пожимает плечами, трясет головой. — Господи, как вспомню себя тех лет, стыдно становится. Понятия не имею как тебе удавалось все пять лет терпеть рядом взбалмошную эгоистку.

— Ответ очень прост. — Тянусь губами к щеке Каролины. Но в последний момент останавливаюсь. Не хочу, чтобы она опять из-за меня грузилась. — И ты не предательница, Каро.

— Моя совесть считает иначе.

— Думаешь с Марьяном тебе будет лучше? — поверить не могу, что я спрашиваю именно это. Я и так знаю ответ. Будь её влюбленность серьезной, то поцелуя с другим она никогда не допустила бы. Мы оба это знаем. Оба ведь?

Пока я грузну в сомнениях, Каролине удается разомкнуть наши сплетенные пальцы. Она прячет ладони под колени, упирает спину в пассажирское сидение.

— Отвези меня домой, пожалуйста.

— Каро, ты хочешь вернуться к Марьяну, потому что не можешь простить меня?

Каролина не отвечает. Отворачивается к окну.

Завожу мотор, выкручиваю руль для разворота машины. Смешанные сигналы Каролины ставят меня в тупик. Разве могли наши жаркие поцелуи подействовать в обратном направлении? Могло ли горькое послевкусие, которым теперь изводит ее совесть, забрать у нас шанс на воссоединение?

Доезжаем до подъезда не проронив ни слова. Паркую машину на противоположной стороне дороги, где есть свободный кусок асфальта. Каролина покидает салон, не дожидаясь пока я открою для нее дверь. Пытается перебежать дорогу, но я успеваю схватить ее за локоть.

— Погоди. Не убегай вот так.

Она прячет от меня свой взгляд. Приходится поддеть пальцами ее подбородок.

— Скажи мне правду, Веснушка. Пожалуйста.

Одинокая слеза бежит по щеке Каролины.

— Я… Я простила тебя за… За Мирослава, — Хлынувшие эмоции мешают Веснушке говорить связно. Обнимаю ее за плечи, прижимаю голову к груди. — Я простила тебя за прошлое… Но будущее… Страх меня не отпускает. Я не думаю, что справлюсь…

— Позволь мне побороть его вместе с тобой.

Держу лицо Каролины в своих руках. Большими пальцами стираю каждую слезинку. Прижимаюсь лбом к ее переносице.

— Не беги от меня, Каро. Пожалуйста, не беги. Я не смогу стоять в стороне. Не смогу наблюдать, как другой тянет к тебе свои руки. Просто не смогу. Буду драться со всеми как дикий зверь.

— Ультиматумы ставить бесполезно, — шепчет сквозь слезы Веснушка.

— Знаю.

Начавший звенеть в кармане Каролины телефон рушит наше хрупкое перемирье.

Веснушка отступает от меня на шаг и с опаской достает свой гаджет. Смотрит на бегущую строку с именем своего жениха, а я прикипаю взглядом к фотографии ниже. На квадратном снимке Каролина светится от счастья в объятиях того самого «замечательного» Марьяна.