Глава 34.

34

Каролина.

Моего веса едва хватает, чтобы прижать две половины переполненного чемодана друг к другу. Сдуваю волосы, падающие на глаза. Надеюсь, маленький бегунок не выскользнет из моих пальцев снова. Мне больше нечего выложить из багажа, осталось только все самое нужное.

Напрягаюсь всем телом дабы усилить давление на распирающий изнутри пластик. Тяну в бок за металлическое ушко. Большой палец правой руки пронзает пульсирующая боль, алые пятна крови проступают сквозь новенький пластырь. Указательный палец белеет от напряжения.

Осталось чуть-чуть дотянуть. Совсем немного потянуть. Преодолев последний угловой поворот, бегунок скользит по зубьям застежки-молнии как по маслу.

Вжух. Готово. Ура!

Обессиленно падаю на чемодан, стараюсь совладать со сбитым дыханием. Пять лет декрета лишили меня былой супер способности. Понятия не имею, как я умудрялась летать на другой конец земного шара с полупустым чемоданом среднего размера больше, чем на неделю.

А если там снег выпадет? Или дождь начнет лить стеной? Вдруг пятно поставлю или обольют чем-то? Во что переодеться, если с собой только один комплект выходной одежды. Не в пижаму ведь?

Помимо одежды на все времена года, я везде по всем сумкам последние несколько лет распихиваю упаковки с влажными и сухими салфетками, воду, диетическое печенье и фруктовые пюре без сахара для экстренного перекуса.

И хотя я вполне спокойно могу переносить внезапно возникшее чувство голода, но памятуя былые времена и проблемы с перееданием после голодовки, не могу не перестраховаться.

Встаю на ноги, разминаю затекшие пальцы, шею и позвоночник простыми наклонами и поворотами. Замечаю посреди кровати дорожную косметичку с косметикой для лица и тела, которую тоже планировала брать с собой, и недовольно морщусь.

— А-а-а-а, — раздосадовано вою в потолок.

Картинки борьбы с не закрывающимся чемоданом вызывают во мне новый приступ злости и бессилия. Чертыхаюсь и покидаю спальню. Если я не передохну хоть пять минут, то точно психану и сдам билеты на самолет.

Пока закипает чайник, я режу яблоко и грушу на мелкие кубики. Бросаю измельченные фрукты в большую чашку с пакетиком ромашкового сухоцвета. Добавляю сушеный апельсин и имбирь.

Когда полученная смесь тонет в кипятке, кухню мгновенно заполняет фруктовый аромат. Подношу к лицу дымящую чашку, осторожно дую на желтоватый напиток и делаю первый глоток.

Высокая температура чая ожидаемо обжигает мне губы и язык. Морщусь от неприятных ощущений, но позволяю горячей жидкости пробежаться по пищеводу и осесть камнем в пустом желудке.

До Берлинской недели моды осталось две недели, а я все никак не могу собраться с мыслями. Непонятная тревога сидит внутри под сердцем. И хочется, и колется одновременно.

Страшно вновь попасть в зависимость от того внимания, что дает модельный бизнес. Успех в мире Высокой моды большую часть жизни был для меня главным ориентиром, центральной целью, к которой я шла день за днем.

Отказ от всего этого мира был резким и незапланированным. Просто в один день ультиматум врача: «Или ребенок, или карьера. Третьего не дано. Выбирай.»

И я сделала выбор, ни разу не пожалев о нем. С Соней я узнала, что такое безусловная любовь. Когда даже не видя человека уже готов на всё ради него.

С той самой бесформенной точки на снимке УЗИ я знала, что сделаю всё, что потребуется: пожертвую фигурой, карьерой, комфортом, финансовой стабильностью. Расшибусь в лепешку, но сделаю так, чтобы с ее лица никогда не сходила счастливая улыбка.

Соня научила меня ответственности, терпению, заботе. Я боролась со страхами ради нее, преодолевала неизвестность, училась доверять незнакомым людям.

Я смирилась с тем, что двери известных домов моды, главных подиумов страны и мира для меня закрыты. Нельзя просто взять и оборвать все контракты, нельзя уйти в никуда на пять лет, а потом как ни в чем не бывало вернуться на прошлое «место».

Модели не уникальные специалисты, не дефицитные технологи, опыт которых ценится даже через десятки лет. В спину модели всегда дышат другие девушки, молодые, энергичные, отчаянные. Любая может занять твое место, любая может переплюнуть и превзойти тебя.

Делаю еще один глоток чая и смотрю в окно. Февраль в отличие от января решил баловать нас ежедневным снегом и морозами. Сморю на игровую площадку, где Соня гуляет со своим отцом. Они бросают друг в друга снежки, катаются на санках, бегают по сугробам в догонялки.

Предложение Антина сродни джекпоту национальной лотереи, об участии в которой я даже и не подозревала. Но одержав победу, отказываться от нее я не хочу. Подписала контракт, не читая. За что опять схлопотала по шапке не только от Альбины, но и от Горского.

Но им и не понять, что за воодушевление и азарт вновь бурлит в моей крови. Я день ото дня думаю о том, как вновь выйду на европейский подиум. Как буду закрывать показ, буду завершением одного из дней Берлинской недели моды.

Ответственность, которую возлагает на мои плечи Антин, не просто будоражит и нервирует, она пьянит похлеще любого нектара.

Эйфория подиумов притупляет краски обычной жизни. Я боюсь увлечься былой жизнью и тем самым стать мамой выходного дня для Сони. Боюсь одурманиться обновленной лавиной славы и потерять ту особую связь, которая есть у нас с ней.

Антин готовится сделать из моего выхода настоящее шоу, а значит повышенное внимание и занятость мне обеспечена. Нужно быть готовой.

Делаю еще несколько глотков ромашкового чая. Смеюсь над тем, как Соня метко попадает родному отцу снежками из снегомёта в лицо и за шиворот. Назару приходится расстегнуть куртку, дабы убрать холодный снег от кожи.

Вот как мне взять и уехать на целых две недели от Сони? Как я могу оставить её здесь? Меня мучает совесть, что я могу за эти дни пропустить нечто важное в ее жизни. Вдруг она упадет или выучит новый стих? Вдруг поранится или наоборот научится делать какой-то новый трюк на занятиях с гимнастики, а я этого не увижу? И все это произойдет, как говорит мой папа — он же дед Сони — ради того, чтобы пройтись в тряпке пол минуты по корявой дорожке.

Стоит ли оно того?

Тряпка, а вернее платье, разработанное модельером специально под мой тип фигуры и параметры, снится мне каждую ночь. Струящаяся ткань, меняющая цвет от температуры тела, ассиметричный крой, открытость и дерзость, в совокупности с полупрозрачностью заставляющая держать голову прямо. Это вызов целомудренности, вызов стеснению и ханжеству. Тело женщины — искусство, а не запрет.

Платье непременно произведет фурор среди ценителей тайных смыслов, а представителей среднего сегмента бизнеса заставит изрядно попотеть. Не представляю как можно будет перекроить такое платье, для того чтобы не потерять основной посыл дизайнера и при этом пустить тренд в массовое производство.

Я надеваю главный наряд Тана уже в пятый раз для прогона дефиле, и все равно не могу отделаться от смущения и стыда. Оголенных участков кожи на мне по-прежнему слишком много, а ткани чересчур мало.

Четыре с лишним года прошло с даты моих родов. Еще до того как Соне исполнился год, я вернула себе дородовую форму. Но сейчас, глядя на свое отражение, я вижу, что до своей идеальной формы мне еще идти и идти.

Никто из команды, работающей над будущим показом, ничего не говорит мне про внешность. Но оно и не надо. Я сама вижу, что розовые полосы растяжек на бедрах слишком сильно выделяются на фоне синевы струящейся юбки платья. Эластичность груди тоже не такая, как была ранее, отсутствует былой объем. Четкие линии пресса исчезли вместе с косыми мышцами живота.

Машу Соне и бывшему мужу, которые навалявшись в снегу, уже собираются входить в подъезд. Быстро допиваю оставшийся чай и ставлю чашку в посудомойку. Достаю из духовки противень с запечённым картофелем с кабачком и индейкой. После такой активной прогулки Соня точно будет голодной как маленькая волчица.

— Мама, мы такого снеговика слепили. Ты бы видела!

Краснощекая Соня с восторгом пересказывает, чем она занималась с отцом на улице. Я помогаю ей стащить снуд с шеи, расстегиваю молнию на комбинезоне.

— Назар, они же насквозь мокрые, — показываю бывшему мужу перчатки дочери. — Ты проверял ее пальцы? Может они замерзли давно?

— Так мы ж в снежки играли. Как иначе-то?

Закатываю глаза и трогаю маленькие пальчики Сони.

— Замерзли, да?

Руки у дочери, к моему удивлению, очень теплые, хоть и все еще немного влажные.

— Нос замерз.

Горский усмехается во все свои тридцать два белых зуба. Радуется, что на этот раз я не смогла е го ни на чем подловить.

— Проголодалась?

Соня утвердительно кивает.

— Тогда побежали руки мыть.

— Пап, пойдем со мной руки мыть, — дочь тянет застывшего на пороге отца за руку.

— Сонь, — растерянно шепчет Назар.

— Я хочу с тобой, папа. С мамой скучно. Она не садится за стол вместе со мной.

— В смысле, Сонь? Мы всегда обедаем вместе.

— Нет, — топает ногой Соня.

Назар удивленно выгибает бровь. С немым укором смотрит на меня сверху вниз.

— Опять, Веснушка?

— Нет, нет. Я нормально ем. Она преувеличивает.

Назар захлопывает входную дверь и снимает заснеженные ботинки с ног.

— Я тебя не приглашала, — скрестив руки на груди, преграждаю Горскому путь из прихожей.

— А Соня да, — уголок губ Горского ползет вверх. — Ну что, принцесса, пошли мыть руки. Веди меня куда надо.

Сжимаю кулаки и стискиваю зубы. Назар нагло пользуется моей слабостью.

Если бы не Соня, радостно хлопающая в ладоши, я бы вытолкала этого самодовольного павлина в три шеи из своей квартиры сейчас же.

Прожигаю его широкую спину гневным взглядом и иду раскладывать картофель по трем тарелкам.

* * *

«Поужинали в семь. Теперь играем с Белкой. Скоро пойдем купаться. Расслабься, Веснушка. Все под контролем».

Листаю фотографии, который прислал мне Назар. Каждый кард сопровождается широкой улыбкой дочери, ее радостным взглядом. Мое чувство вины перед ребенком понемногу отступает. Соня не страдает рядом с отцом. Ей нравится жить у него, нравится проводить с ним время, нравится возиться с его кошкой.

Включаю аудио сообщение, пересланное Назаром часом ранее, и прикладываю динамик телефона к уху. Соня сбивчиво передает мне привет, жалуется, что непослушная Белка порвала ее любимое платье и просит меня поскорее привезти ей новый наряд.

Голос дочери отгоняет усталость с моих плеч, заставляет забыть про гудящие и натертые ноги.

«Привезу обязательно», — надиктовываю я в ответном сообщении. —«Люблю тебя, Сонечка. Скоро увидимся. Маме осталось совсем чуть-чуть поработать».

— Девочки и мальчики, — доносится до моих ушей.

Быстро жму «отправить» и прячу мобильный телефон в карман. Оборачиваюсь на звук.

Антин Тан входит в гримерку, осторожно переступая с одной ноги на другую. Стучит деревянной тростью по бетонному полу как можно громче, дабы привлечь внимание всех присутствующих к своей персоне.

— Подойдите все сюда, — морщась, зовет он.

На одной из репетиций дизайнер упал с края подиума и подвернул ногу. Судя по испортившемуся с тех пор настроению, Антин испытывает очень ощутимую боль при каждом шаге. Сумасшедший трудоголизм и любовь к своему делу не дают мужчине сил на то, чтобы делегировать подготовку показа своим замам, а самому спокойно отлежаться на диване и поберечь травмированную ногу.

— Знаю, что вы ждете от меня какой-нибудь вдохновляющей речи, которая заставит вашего внутреннего лентяя поднять пятую точку и отработать показ на триста процентов. Ждете, что я расскажу как стать лучшим и не сдаваться. — Антин смотрит на всех с презрением и недовольством, а затем начинает улыбаться. — Дудки вам. Речи не будет. Вы взрослые люди, поэтому прекрасно понимаете, зачем здесь находитесь. Если облажаетесь и испортите мне показ, то пеняйте на себя. — Забыв о травме, Антин Тан переминается с ноги на ногу. Новый приступ боли отражается не только на мужской мимике, но и ломает ему голос. — Даже полы мести не сможете на показах после этого. Всем ясно на что я намекаю?

Все присутствующие начинают дружно кивать суровому дизайнеру, бормочут несмело «да» и «ясно». Удовлетворившись реакцией публики, Антин начинает раздавать персональных люлей своим моделям.

— Жанна, не забывай смотреть под ноги. Не хватало еще, чтобы тебя увезли отсюда с переломом. Аня, не забывай про бедра. Иди плавнее. Представь, что ты летишь как птица над подиумом, а не давишь землю как трактор. Ольга, если падает бретелька лифа, то ты не обращаешь на неё внимания и идешь дальше. Никаких вот этих вот судорожных движений «успею схватить в полёте». Никому не интересна твоя фигура, все смотрят на моё творение. Усекла?

Когда внимание дизайнера доходит до моей персоны, кровь в моих жилах уже остыла. Десятки глаз направлены в нашу сторону. Знаю, что Антин не доволен моей работой. Вижу это в его взглядах и жестах, когда иду по подиуму. Не сосчитать, сколько раз он возмущался над тем, что я: то плохо иду, то низко держу голову, то неправильно становлюсь на точку перед камерами.

— Каролина, Каролина. — Недовольство в голосе маэстро Тана заставляет меня поджать пальцы на ногах. — Скажи мне, куда ты постоянно прячешь своего внутреннего лебедя? — Дизайнер берет меня за руку, заставляет покрутиться. На мне надеты обычные джинсы, майка и расстегнута теплая кофта. — Почему ты вжимаешь свою прекрасную шею все время в плечи? Я не понимаю.

Холодный пот бежит по спине. Ощущение катастрофы ползет противной змеёй по щиколоткам. Я умру на месте, если Антин сейчас скажет, что разрывает наше сотрудничество.

Я оставила дочь и улетела в другую страну ради этой работы. С родным отцом оставила, но от этого все равно не легче. Я поставила остальную часть жизни на паузу ради этой недели моды. Если сейчас, за шаг до выхода на подиум Европы, я провалюсь, то понятия не имею, как смогу это пережить.

Вместо слов Антин давит своим весом мне на плечи, заставляет свести лопатки вместе.

— Держи спину прямо, милая. Особенно завтра. Как угодно сделай это. Хоть палку засунь себе вместо позвоночника, мне все равно. Главное, сделай, что прошу. Если провалишься завтра, больше никакие связи не помогут тебе вернуться в мир Высокой моды.

Хлопки по спине отвлекают от быстрого осмысления последних слов дизайнера. Какие еще связи? Разве мое участие в показе – не желание Антина?

— О чем вы? — мой вопрос тонет в вернувшемся закулисном гуле. Хромающий Антин вместе с главным постановщиком показа и ассистентами покидают помещение.

Ловлю несколько насмешливых взглядов на себе, замечаю странные перешептывания.

— Что? — спрашиваю я у самых смелых сплетниц, но в ответ получаю лишь презрительное фырканье.

Хватаю со стола визажиста мицеллярку, выдавливаю жидкость на ватный диск. Неужели Горский в очередной раз обвел меня вокруг пальца? Но как?

Виски начинают пульсировать от негодования. Интенсивно растираю влажным диском ресницы, покрытые жирным слоем цветной туши. Тру нежную кожу век, забывая обо всех правилах ухода за кожей вокруг глаз.

Нервозность перед завтрашним днем перемешивается с обидой и негодованием. Прокручиваю в голове слова Антина, вспоминаю его неоднозначные реакции на прогонах дефиле. Неприятный спазм под ребрами заставляет согнуться. Будто кто-то дал под дых.

Узнаю крик недовольства от пустого желудка. Лезу в сумку за батончиком, но нахожу лишь скомканные пустые обертки. Досадно вздыхаю.

Последний нормальный прием пищи, состоящий из глазуньи и овощей, у меня был в пять утра в ресторане отеля. А это было… Смотрю на экран мобильного. Бог мой. Пятнадцать часов назад это было.

Голова кружится от внезапно нахлынувшей слабости. Стоит только вспомнить о еде и теперь чувство голода доминирует над остальными мыслями. Чувствую, что нахожусь на грани срыва. Если бы на столе визажиста вместо стаканов с кисточками стояли вазы с конфетами, я бы слопала их все подчистую.

Поспешно собираю вещи и бегу на улицу. С помощью навигатора ищу ближайший ресторанчик, молюсь дабы там был свободный столик. Быстрым шагом преодолеваю два километра, игнорируя умопомрачительный аромат уличных вагончиков с хот-догами.

К счастью, в выбранном заведении еще есть несколько свободных столиков. Администратор, забрав мое пальто и шарф, проводит меня к самому дальнему столику.

С трудом сдерживаюсь, дабы не заказать половину блюд из здешнего красочного меню. От каждой фотографии у меня текут слюни.

Закрываю глаза и тяжко выдыхаю. Мне нельзя срываться. Нельзя переедать. Завтра ответственный день. Я не должна подвести Антина. Особенно если все, что он сказал, является правдой.

На ломаном английском официант сообщает, что запеченный картофель овощами-гриль, которые я выбрала, будут готовы через двадцать минут. Иду в уборную, дабы помыть руки и смыть со лба пот, который проступил, пока я сюда бежала.

Теплой водой смываю остатки тонального крема вдоль линии роста волос, который не стерла раньше. Прикладываю мокрые руки к шее. Делаю несколько медленных вдохов, чтобы утихомирить грохочущее сердце. Я скоро поем и эти чертовы спазмы пройдут.

Из одной туалетной кабинки внезапно раздается раздраженный нецензурный женский вопль. Срабатывает кнопка смыва и оттуда выходит раскрасневшаяся блондинка. Смотрю на неё через зеркальное отражение и не осмеливаюсь сделать следующий вдох.

Направляясь к умывальникам, блондинка поправляет расстегнувшиеся пуговицы на блузке. В ее руке зажата розово-голубая тест-полоска. Хочется быть наивной дурочкой, чтобы с легкостью принять этот пластик за ковидный индикатор. Но я, увы, прекрасно знаю, что совсем не он.

Бросив пластиковый прямоугольник с двумя жирными красными полосками на столешницу, Баженова включает холодную воду и погружает в нее намыленные руки.

Когда Аннет наконец поднимает голову и стыкается со мной взглядом, я поспешно интересуюсь:

— Имя счастливого папаши случайно не Назар? — растягиваю язвительную улыбку и киваю в сторону положительного теста.